Царица Пальмиры

Царица Пальмиры

Действие романа разворачивается в III веке в Римской империи. Красавица Зенобия, царица Пальмиры, борется за власть с императором Аврелианом и, побежденная, покоряется ему. Развратный император жесток и мстителен. Его любовь — не награда, а тяжкое наказание. Но даже самые страшные испытания не могут убить надежду на счастье, и Зенобия после неисчислимых бед и разочарований все-таки находит его.

Глава 5

 — Не прикрывайтесь фальшивым благочестием, Публий Като!

 — Ваше величество, вы меня не правильно поняли! — послышался вкрадчивый ответ.

 — Я все понимаю правильно, Публий Като.

 — Император указал нам, в каком направлении следует идти. Вы хотите сказать, что он не прав? Все затаили дыхание.

 — Будьте осторожны! — подсказал Зенобии Лонгин. Она едва заметно кивнула ему.

 — Император во всем прав, Публий Като. Если он подвергает христиан гонениям в Риме, значит, несомненно, они заслуживают того. Но здесь, в Пальмире, наши немногочисленные христиане — честные граждане. Они повинуются нашим законам и честно выполняют свои обязанности. Я подозреваю, что ваше рвение в преследовании христиан исходит из того, что вы должны довольно крупную сумму торговцу Павлу Квинту, который, по случайному совпадению, является христианином.

 — Товары, которые он продал мне, низкого качества.

 — В таком случае это дело суда, не так ли, Публий Като?

 —  — Вчера суд вынес свое постановление, ваше величество, — сказал секретарь Зенобии.

 — В самом деле?

 Зенобия прекрасно знала о вердикте суда, но ей хотелось, чтобы остальные члены совета тоже узнали об этом.

 — И какое же решение вынес суд, Лонгин?

 — Суд решил дело в пользу Павла Квинта, ваше величество. Товары вовсе не низкокачественные, как утверждал Публий Като. Ему приказали уплатить Павлу Квинту.

 — Понятно.

 Зенобия бросила на остальных советников взгляд, полный смиренного терпения.

 — Кто-нибудь из присутствующих здесь считает, что христиане представляют опасность для правительства или для нашего города? Я выслушаю любого, кто пожелает высказаться.

 За этими словами последовала красноречивая тишина. Публий Като в ярости встал со своего места и направился к выходу.

 — Совет еще не распущен! — ледяным голосом произнесла Зенобия.

 — Я не останусь здесь, не позволю себя оскорблять женщине!

 Зенобия ответила:

 — То, что женщина надоедает вам, несомненно, свидетельствует не в вашу пользу. Но если вы покинете этот зал без моего позволения, вы навсегда будете изгнаны из совета. Я — Царица Пальмиры и останусь царицей!

 Зенобия чуть заметно улыбнулась.

 — Ну, давайте же, Публий Като! Вы отдали много сил на благо города. Я могу понять ваше желание отомстить, но что бы ни произошло между вами и Павлом Квинтом, вы не должны проявлять здесь, в совете, жажду мести. Подумав спокойно, вы поймете — я права. А теперь садитесь на свое место. Нам еще нужно разобраться со множеством дел.

 Два других советника мягко и настойчиво принялись убеждать Публия Като. Лицо у него покраснело, и он отрицательно качал головой.

 — Убедить его невозможно, ваше величество! Этот человек просто невыносим! — сказал Лонгин.

 — Лучше не наживать врагов!

 — Вернется он на свое место или нет, он все равно ваш враг. По крайней мере вы публично сделали попытку примирения. Если у него хватит безрассудства уйти, вы сможете назначить на его место кого-нибудь из своих людей.

 — А если он вернется, что тогда? Она наклонила голову.

 — Он попытается препятствовать всем вашим начинаниям, он — мелочный человек, — ответил Лонгин. Потом его глаза заискрились смехом:

 — Боги услышали мои молитвы! Этот глупец уходит! На лице Зенобии появилось выражение сожаления, а по залу прошел шепот сочувствия к ней.

 — Я сокрушаюсь об уходе Публия Като, — сказала она. — Но прежде всего я служу интересам Пальмиры.

 Некоторое время она, казалось, сидела опечаленная. Потом ее серые глаза засверкали и внимательно оглядели членов совета.

 — Теперь, с уходом Публия Като, у нас нет кворума. Если я не назначу немедленно кого-нибудь на его место, мне придется распустить совет. А ведь у нас так много дел! Мы не можем позволить себе терять время. Есть ли какие-нибудь возражения против того, чтобы я назначила на место, оставленное Публием Като, моего секретаря Кассия Лонгина, по крайней мере временно? Хотя он отсутствовал несколько лет, по рождению он — сын нашего города.

 — Я не вижу никаких препятствий для такого назначения, — сказал Марий Гракх, самый старший по возрасту и положению член совета. После короткой паузы все остальные кивнули в знак согласия.

 — Тогда решено, ваше величество. Добро пожаловать, Дионисий Кассий Лонгин! Вы — не первый человек из вашего рода, который служит в этом совете. Я прекрасно помню вашего знаменитого деда.

 

 Несколько часов спустя Лонгин говорил своей госпоже:

 — У меня нет уверенности, что вы не спланировали все это заранее.

 — На самом деле я не ожидала, что Публий Като уйдет в отставку со своего поста. Но когда он сделал это, вполне естественно было назначить на его место вас. Уверена, Оденат одобрит мой выбор, Лонгин.

 — Но вы не знаете меня!

 Зенобия обратила на него взгляд своих серых глаз и слегка улыбнулась.

 — Я знаю вас, Лонгин. В первые же минуты нашей встречи я поняла, что вы за человек: умный, честный, проницательный. Вы будете верны мне, а значит — и Пальмире.

 — Вы еще забыли упомянуть, что я предпочитаю мужчин в качестве любовников, — произнес Лонгин. Зенобия рассмеялась.

 — Вы когда-нибудь занимались любовью с женщиной, Лонгин? Впрочем, вы не обязаны рассказывать мне об этом. Допускаю, вы имеете право на личную жизнь.

 Ее глаза озорно сверкнули, и ему ничего не оставалось, как только рассмеяться вместе с ней.

 — Я подозреваю, что с таким человеком, как вы, ваше величество, нелегко работать. . — Ну почему же, Лонгин, ведь я женщина! — ответила она с притворным смирением.

 Лонгин в изумлении выгнул свою изящную бровь, но Зенобия предпочла не обращать на это внимания и продолжала:

 — Завтра вам предстоит сопровождать меня на свадьбу Антония Порция. Будьте у меня за час до рассвета!

 — За час до рассвета?!

 Он явно не хотел являться в столь ранний час.

 — Не думаю, что в такую рань кровь будет течь у меня в жилах, ваше величество.

 — Мне нужна не ваша кровь, Лонгин, а только ваше тело, — сухо ответила Зенобия.

 — Что ж, хорошо. Думаю, мы составим прекрасную пару. Доброй ночи, ваше величество!

 Зенобия мягко усмехнулась, налила себе немного вина и уселась на стул. В задумчивости она маленькими глотками потягивала сладкую красную жидкость. В тот день ей пришлось лицом к лицу встретиться с первой серьезной проблемой, и она считала, что вышла из переделки достойно. Как сказал Лонгин, что бы ни произошло, Публий Като все равно стал ее врагом. Она использовала против него его собственную слабость и удалила его из совета, заменив его тем, кто поведет себя лояльно по отношению к Пальмире. Она надеялась, что Оденат одобрит ее выбор, когда вернется.

 Кассий Лонгин! Она улыбнулась про себя. Он нравился ей, с его острым умом и тонкой культурой. Принимая во внимание его репутацию, никто не сможет обвинить ее в неверности мужу. Она на мгновение задумалась о том, что заставляет его предпочитать мужчин женщинам в качестве любовников, но потом пожала плечами. Это не имеет значения, ведь он ей друг, и она знает, что он станет полезным слугой Пальмире. И все же он привлекателен: высокий, тонкий, с коротко подстриженными седыми волосами, живыми и внимательными карими глазами. Нос у него длинный, а привычка смотреть вниз на кончик коса раздражала людей. И манеры, и одежда у него изящные, а натура — щедрая, хотя иногда он становился нетерпеливым, когда сталкивался с явлением, которое называл «всеобщей глупостью» населения. Он работал неутомимо, как она обнаружила за те несколько месяцев, что провела рядом с ним. Это радовало. Ей не хотелось проводить время в праздности, особенно в отсутствие мужа.

 Ее внимание привлек слабый шорох у двери, и она крикнула:

 — Войдите!

 — Я подумала, что вы, должно быть, сейчас одна, — сказала Делиция, входя в комнату.

 — Я рада твоему обществу! — ответила Зенобия, хотя ничто не могло быть дальше от правды. В действительности она наслаждалась одиночеством.

 — Заседание совета продолжалось почти целый день, и вы, должно быть, в изнеможении.

 — Я расцветаю, когда приходится напряженно работать, Делиция. Праздность для меня — проклятие.

 — Это правда, что вы изгнали из совета Публия Като? Город полон слухов.

 — Как, уже? — удивилась Зенобия. — Публий Като допустил ошибку, когда попытался использовать правительство для достижения своих личных целей.

 — Аль-Зена говорит, что женщинам не место в правительстве.

 — Аль-Зена быстро изменила бы свое мнение, если бы это ее, а не меня Оденат оставил бы регентшей, — рассмеялась Зенобия. — Но не будем говорить о ней, Делиция. Лучше расскажи мне о том, как ты проводишь дни.

 — В праздности, Зенобия. В той самой праздности, к которой вы питаете такое отвращение. Большую часть времени я сижу перед зеркалом, хотя сама не знаю, для кого и для чего. Около часа я занимаюсь с сыновьями, но, увы, они сейчас в самом ужасном возрасте и говорят только об оружии и лошадях.

 — Ты счастлива, Делиция?

 — Нет, но что мне остается делать? Я — наложница Одената, хотя он вот уже пять лет не посещал меня. Я — мать сыновей, которые больше не нуждаются во мне. Я не наделена таким умом, как вы, чтобы размышлять о важных вопросах. Я — пустое место.

 — Тогда чего же ты хочешь? — спросила Зенобия.

 — Если я скажу вам, сохраните ли вы это в тайне? Я не могу получить то, что желаю, зато могу мечтать.

 — Даю обещание!

 — Мне нужен муж, Зенобия. Быть женой и матерью — вот для чего я больше всего подхожу в этой жизни. Я знаю, что это невозможно, и все же мечтаю об этом.

 — Ну почему же невозможно? Ты была возлюбленной царя, и если он решит вознаградить тебя за твою преданность, отдав тебя в жены какому-нибудь достойному человеку, то кто же сможет отказать ему? Если ты хочешь этого, я сама поговорю с Оденатом, когда он вернется. Ты достаточно молода, чтобы иметь детей.

 — Правда, вы сделаете это для меня?

 Выражение надежды на лице Делиции чуть не заставило Зенобию расплакаться.

 «Какая же я дура! — думала она. — Я была так поглощена своим собственным счастьем, что не замечала, как несчастна бедная Делиция! Я никогда не стану достойной царицей, если забота о людях сведется только к разговорам».

 — Я поговорю с царем, Делиция, но после нашего разговора ты должна быть с ним честной. Не думаю, что вы когда-нибудь любили друг друга, но вы были друзьями. Когда я подготовлю почву, расскажи Оденату о своих чувствах откровенно.

 — Я не уверена, что смогу, Зенобия.

 —  — Ты должна сделать это, Делиция! В конце концов только ты сама можешь добиться своего счастья.

 — А что станет с моими сыновьями, если я покину дворец?

 — Не знаю, Делиция. Однако, полагаю, они должны уйти вместе с тобой. Они еще маленькие, и им нужна мать.

 Про себя Зенобия подумала, что пока сыновья Делиции живут во дворце, они чувствуют себя царевичами. А этого, конечно, нельзя допускать, ведь они уже достаточно взрослые, и если что-нибудь случится с Оденатом, от них можно ждать неприятностей. И в самом деле, ради всеобщего блага лучше, если Лин и Берн покинут дворец.

 — Я позабочусь о том, чтобы тебя не разлучили с сыновьями, Делиция. Я тоже мать и вряд ли перенесла бы разлуку с детьми.

 Делиция упала на колени и поцеловала край платья Зенобии. Ее голубые глаза стали мокрыми от слез.

 — Спасибо вам, ваше величество! Спасибо!

 — Не благодари меня пока, Делиция. Ведь мы еще должны поговорить с царем.

 — Он послушается вас! Я знаю, что послушается! — воскликнула Делиция.

 — А теперь идем! Составь мне компанию за ужином. Я должна лечь спать пораньше, ведь завтра моя подруга, Юлия Туллио, выходит замуж, и меня пригласили прийти пораньше.

 

 На следующее утро Зенобия надела роскошную, как и подобает царице, столу цвета пламени, стянутую широким золотым поясом, с рубинами и жемчугом. На шее у нее сверкало великолепное ожерелье из сотен мелких жемчужин и рубинов, которые висели на тонких, как паутинка, золотых проволочках и переливались на фоне бледно-золотистой кожи ее груди. С ушей свисали огромные рубины не правильно-овальной формы. На правую руку она надела браслет в виде золотой змейки с рубиновыми глазами, а под ним — резной золотой браслет и еще один гладкий браслет из розового коралла. На левую руку нанизала три браслета из золотой проволоки: два с жемчужинами, а третий — с маленькими рубинами. Ее тонкие пальцы украшали три кольца: обручальное, кольцо с большой розовой жемчужиной и еще одно — с квадратным розовым сапфиром.

 Густые черные волосы Зенобии служанки уложили тяжелым кольцом у основания шеи. Голову венчала золотая диадема тончайшей работы, состоявшая из филигранно выполненных золотых виноградных лоз и цветов из розового сапфира. Взглянув на себя а зеркало из полированного серебра, которое держала перед ней рабыня, Зенобия поразилась своим собственным царственным видом. Она подумала, что ее высокий рост в конце концов оказался преимуществом.

 Во внутреннем дворе дворца ее ждал Лонгин. Он дрожал на предрассветном холоде, но выглядел очень элегантно в своей длинной белой тунике, сотканной из тонкой шерстяной пряжи, и в окаймленной пурпурной полосой тоге-трабее с белыми и красными полосами. Его седые волосы были красиво завиты и благоухали помадой. Улыбнувшись, он помог ей взобраться на носилки, поднялся туда следом за ней и занял место напротив нее. Рабы подняли носилки И двинулись через дворцовые ворота на улицу.

 — Если вам не слишком холодно, Лонгин, я бы предпочла оставить занавески открытыми. Небо в предрассветный час особенно прекрасно!

 Лонгин со вздохом кивнул и вжался в подушки. Зенобия улыбнулась; в течение нескольких минут они ехали в молчании. Она смотрела на звездное небо, которое уже начало чуть светлеть у самого горизонта.

 — Назовите мне неженатого мужчину из хорошей семьи, которому мы могли бы оказать честь! — попросила Зенобия.

 Ее вопрос мгновенно вызвал интерес. Лонгин размышлял, а она смотрела на него и понимала, что его хитрый ум решает заданную задачу и в то же время гадает, что же такое она задумала на этот раз. Наконец, Лонгин произнес:

 — Человек, который приходит мне на память — это Руф Ацилий Курий. Его отец — римский центурион — около 30 лет назад женился на дочери богатого пальмирского купца. Я помню об этом событии, потому что оно вызвало большой скандал. В то время эту семью еще не испортили римской кровью, и отец девушки был в этом отношении настоящим фанатиком. Но девушка забеременела от своего возлюбленного, и выбора не оставалось — пришлось устраивать свадьбу. Однако центурион оказался хорошим мужем. Когда он вышел в отставку и оставил службу в армии, то обосновался здесь, в Пальмире. Руф Курий — их третий сын, он служит в армии. Ему удалось стать первым пальмирцем по рождению, который стал начальником крепости Квазр-аль-Хер. Он очень предан Оденату.

 — Квазр-аль-Хер? Это пограничная крепость?

 — Да.

 — О боги! Да это же великолепно! А вы уверены, что у него нет жены? А как насчет помолвки? А любовница?

 — Ничего об этом не слышал.

 — Узнайте все наверняка, Лонгин. Я должна быть уверена!

 — Зачем?

 Никто другой не осмелился бы задать подобный вопрос, но Зенобия не обиделась на Лонгина. Он стал ее близким доверенным лицом.

 — Делиция давно уже не наложница Одената. Она несчастна, Лонгин. Оденат не нуждается в ней. Откровенно говоря, она надоела ему. Но не выгонять же ее, да и сыновья подросли. Это было бы величайшим позором. Она страстно желает стать женой и матерью. Я обещала, что поговорю об этом с Оденатом. Она еще достаточно молода, чтобы начать новую жизнь. Вот я и подумала, что если выдать ее замуж за какого-нибудь человека, которому пожелал бы оказать честь Оденат. Это было бы неплохо.

 — Да, Руф Курий и в самом деле подходящий человек, — воскликнул Лонгин. — Полагаю, вы пожелаете, чтобы ее сыновья уехали вместе с ней. Руф Курий станет для них прекрасным приемным отцом. Он позаботится о том, чтобы они выросли законопослушными гражданами и честными людьми. Лонгин бросил на Зенобию озорной взгляд.

 — Я одобряю ваши намерения по отношению к госпоже Делиции, но в то же время не могу не думать, что отъезд Лина и Верна не слишком огорчит вас.

 — Для их собственного блага и для блага моего сына Вабаллата лучше, если сыновья Делиции не будут расти с мыслью о том, что они царевичи.

 Носилки прибыли в дом Манлия Туллио Сирия. Лонгин вышел и протянул руки, чтобы помочь Зенобии спуститься.

 Манлий Туллио Сирии встал на колени и прикоснулся лбом к краю платья Зенобии.

 — Вы оказываете нам невероятную честь, моя царица! Ваше присутствие возвеличивает скромный дом семейства Туллио.

 — Встаньте, отец моей самой дорогой подруги Юлии! Я отплатила бы злом за многолетнюю дружбу вашей дочери, если бы не приехала сюда, чтобы пожелать счастья ей и ее нареченному.

 Старик Туллио поднялся. Потом все члены его семьи, начиная с его жены Филомены, засвидетельствовали Зенобии свое почтение. Затем Лонгин тихо прошептал Зенобии:

 — Если бы вы приехали сюда на полчаса раньше, я бы уже замерз прямо тут, на месте, пока все они целовали бы край вашей одежды.

 Зенобию душил смех. Тут заговорила мать невесты:

 — Юлия хочет, чтобы вы взяли на себя роль пронубы, ваше величество! — сказала Филомена.

 — Я польщена, тетя Филомена! — ответила Зенобия. Зенобию провели на почетное место. Когда солнце взошло над горизонтом, прорицатель перерезал горло молодому барашку и собрал его кровь в серебряный таз. В течение нескольких минут он внимательно всматривался в дымящиеся внутренности барашка, а потом произнес:

 — Предзнаменования самые благоприятные! Тут в атрии появились Антоний Порций Бланд н Юлия Туллио; свадьба началась. Зенобия выступила вперед, улыбаясь своей подруге, и в присутствии многочисленных свидетелей соединила руки жениха и невесты. Юлия застенчиво повторила традиционные слова:

 — Если ты — Гай, то я — Гая!

 Слова согласия произнесены, и церемония продолжалась. Теперь ее вел верховный жрец Юпитера и его помощники.

 На мгновение мысли Зенобии вернулись в прошлое, к тому счастливому дню, когда она вышла замуж за Одената, и она тихонько вздохнула. Ей так недоставало его сейчас! Если эти проклятые римляне желают покорить персов, то почему они не посылают своих собственных полководцев вместо царя Пальмиры? Какой-то тихий голос нашептывал ей в мыслях, что империя слишком велика и римляне больше не в состоянии контролировать ее самостоятельно. Она отогнала эту мысль и бросила беглый взгляд на гостей. На нее пристально смотрел Марк Александр Бритайн. Она залилась краской, сама не зная отчего. Она тут же рассердилась на себя и бросила на Марка уничтожающий взгляд. Но, к ее удивлению, он уже отвернулся. «Что же это происходит со мной», — думала она.

 — Feliciter! — кричали гости, и Зенобия поняла, что Церемония закончена. Она смотрела, как Антоний Порций пылко целовал свою розовощекую невесту.

 — Теперь вы довольны? — спросил ее Марк, внезапно оказавшийся рядом с ней. — По-моему, всем ясно, как он любит ее!

 — Да, это хороший брак, и я рада за Юлию, — медленно ответила Зенобия.

 Она взяла бокал вина, поданный ей рабом, и Марк сделал то же самое.

 — Я не обижу вас, ваше величество, если скажу, что вы — самая прекрасная женщина в атом зале, самая прекрасная женщина, которую я видел за всю свою жизнь, во всех своих странствиях?

 На мгновение сердце Зенобии забилось так быстро, что она даже задохнулась. Наконец, она смогла выговорить:

 — Зачем вы говорите мне такие слова, Марк Бритайн?

 — Но почему вас это смущает, ведь я говорю правду! — возразил он. — Разве мы не близкие друзья уже много лет, и я не имею права сделать вам комплимент?

 — Вы никогда еще не говорили мне таких слов, Марк Бритайн! Я удивлена.

 — Это вино придало мне смелости! — тихо пошутил он. Потом Марк произнес так тихо, что только она одна могла его расслышать:

 — Зенобия, взгляните на меня!

 Удивленная, она подняла на него глаза. Никогда прежде он не осмеливался назвать ее по имени. Его голубые глаза, казалось, пожирали ее, волновали и притягивали, какое-то странное тепло разливалось по ее телу и делало ее беспомощной.

 — А вы к тому же еще и колдун, Марк Бритайн! — наконец произнесла она.

 — Всего лишь человек, ваше величество! Всего лишь человек! — ответил он.

 Зенобия задумалась об этом эпизоде уже ночью, когда торжества закончились. Лонгин, который наблюдал за этой сценой, не отходил от нее весь день. Но он ничего не сказал, ведь она казалась расстроенной.

 В ту ночь она лежала без сна. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его лицо: высокие скулы, сильную челюсть, орлиный нос и эти голубые глаза, которые словно ласкали ее и сверкали, когда он глядел на нее сверху вниз. Она тут же просыпалась, вся в поту, с бешено бьющимся сердцем. «Я слишком надолго осталась без моего Ястреба, — думала она с удивительной ясной логикой. — Похоже, я отношусь к тем женщинам, которые не могут прожить без мужчины».

 Это обеспокоило бы Зенобию еще больше, если бы она знала, что Марк тоже провел ту ночь без сна. Его страсть не ослабевала, а только усиливалась с годами. Часто он спрашивал себя, а не стремится ли он с упрямством осла, к обладанию этой женщиной. «Нет, — отвечал Марк себе, — я люблю ее».

 Он бранил себя даже за то, что сказал ей те слова. Ведь он подвергал риску их дружеские отношения. Это безрассудный поступок, но он так страстно желал, чтобы Зенобия хоть раз посмотрела на него как на мужчину, а не как на учителя! Когда его глаза пленили ее в то утро, он страстно желал схватить ее в объятия, целовать ее дивный спелый рот, ласкать ее прекрасное тело до тех пор, пока она не лишится чувств от восторга. Потом он увидел ее испуганные глаза. Почему же она боится его? Возможно ли, что она, наконец, осознала, что он способен на большее, чем уроки истории?

 Марк вытянулся на ложе, пытаясь найти удобное положение. Он печально улыбнулся. Как не похожа Зенобия на самоуверенных и распущенных женщин Рима! Она все еще невинна, и это просто несчастье — влюбиться в нее. Мужчина с менее сильным характером, возможно, попытался бы соблазнить ее, но это не в его правилах — завлекать женщину в ловушку или принуждать к любви. Те мужчины, которых он знал в Риме, мужчины, которые исповедовали новую мораль и стремились к похотливым удовольствиям, посмеялись бы над ним.

 

 Зенобия не видела Марка несколько дней, и когда они встретились, испытала замешательство. Однако он, казалось, не замечал этого и увлеченно описывал ей римскую Британию. Она так никогда и не узнала, какие усилия прилагал он, чтобы казаться спокойным.

 Оденат вернулся домой, одержав победу над персами, которые спаслись бегством через границу, и сейчас зализывали раны. Стояла осень, и бедави вновь покинули город-оазис, чтобы кочевать по пустыне. Огромные караваны с самыми разнообразными товарами направлялись в Пальмиру и из нее.

 Царь утвердил решение своей жены о временном назначении Кассия Лонгина членом совета. В правительстве все было спокойно.

 — Я уже давно хотел избавиться от Публия Като, но у меня просто не было повода! — с усмешкой сказал Оденат. — Ходят слухи, будто бы Публий Като хвастался, что я снова назначу его, когда вернусь в Пальмиру.

 — Вряд ли он благодарен тебе за то, что ты сделал из него посмешище, мой Ястреб! Может быть, благоразумнее предложить ему какой-нибудь безобидный, но с виду важный пост?

 Он нежно обнял ее.

 — Принимаю твое предложение, Зенобия. Человек, который собирал налоги на шелк, поступающий из Китая, недавно умер. Мы предложим этот пост Публию Като, хотя сомневаюсь, что торговцы, которые привозят сюда шелковые нити для окрашивания, поблагодарят нас за это.

 — У меня есть предчувствие, что им гораздо легче справиться с Публием Като, чем правительству! — ответила Зенобия.

 — Я в восхищении от твоей деятельности! — похвалил ее Оденат. — Марий Гракх сам сказал мне об этом, а ведь не так-то легко услышать комплименты из уст этой старой лисы. Хотя мой отъезд напугал членов совета, теперь они считают, что я могу исполнять свои обязанности командующего римскими легионами на Востоке, не подвергая при этом опасности Пальмиру.

 Оденат состроил гримасу.

 — Но я не уверен, что у меня нет причин для беспокойства, Зенобия! Ведь поскольку ты показала себя более сведущей правительницей, чем я, они могут свергнуть меня!

 — Я ничего не смогла бы сделать, если бы не знала, что ты вернешься домой, ко мне, мой Ястреб! — пылко ответила она.

 — Может наступить время, когда тебе придется взять все на себя, мой цветок. Ах, я не хочу пугать тебя, но ни один человек, даже царь, не может быть неуязвимым для копья противника, для стрелы врага. Если случится, что я умру прежде, чем Вабаллат станет достаточно взрослым, чтобы править по праву, ты станешь регентшей этого города, его правительницей.

 — Нет, ты не погибнешь в битве! Это не твоя судьба, я знаю! Он медленно поцеловал ее.

 — Колдунья! — прошептал он. — Какие заклинания ты будешь творить, чтобы сохранить мою безопасность?

 Его руки скользнули под одежду и начали ласкать ее шелковистую кожу.

 — Нет, Ястреб! — запротестовала она. — Мне надо еще кое-что обсудить с тобой!

 — И это более важно, чем наша любовь? — спросил он, лаская ее полную грудь.

 Она, сопротивляясь, увернулась от него.

 — Это касается нашей любви, мой Ястреб. Я люблю тебя всем сердцем, и ты, я знаю, тоже любишь меня. Однако Делиция до сих пор остается твоей наложницей, хотя ты уже несколько лет не оказываешь ей внимания. Имеешь ли ты понятие о том, как она несчастна?

 Оденат посмотрел на Зенобию с любопытством.

 — Ты предлагаешь мне вернуться в ее постель?

 — Если ты сделаешь это, я выцарапаю тебе оба глаза! — воскликнула Зенобия в притворном гневе. — Нет, мой Ястреб, это не решение вопроса! Пока тебя не было, мы с Делицией проводили вместе много времени, и однажды ночью она поведала мне о том, как она несчастна. Конечно, Делиция благодарна тебе, но она страстно желает иметь то, что есть у нас. Она хочет выйти замуж и родить еще детей. Она прожила в твоем доме много лет и заслуживает вознаграждения.

 — Делиция действительно желает этого? — спросил он.

 — Да.

 — И ты уже выбрала кандидата на ее руку?

 — Это Руф Курий, который командует крепостью Квазр-аль-Хер.

 — Как ты пришла к этому выбору?

 В его голосе слышалось какое-то напряжение.

 — Это предложение Лонгина. Он сказал, что Руф Курий — это первый рожденный в Пальмире центурион, который командует нашей пограничной крепостью. Лонгин сказал также, что Руф Курий — хороший человек и станет образцовым мужем для Делиции и прекрасным приемным отцом для Лина и Верна.

 — Как ты можешь предлагать мне расстаться с моими сыновьями? — спросил он.

 Зенобию поразила боль, которая слышалась в его голосе.

 — Я знаю, как ты любишь Лина и Верна, — ответила она. — Но ты не принесешь им пользы, оставляя их во дворце. Они уже начинают спрашивать, почему их брат Вабаллат — твой наследник, а не один из них. При этом твоя мать ничуть не помогает, а, наоборот, поощряет мальчиков. Благоразумие не поможет нам, потому что логика никогда не возобладает над эмоциями.

 — Но я не хочу, чтобы другой человек растил моих сыновей! — упрямо возражал Оденат. Зенобия потеряла терпение.

 — А как же мои сыновья? — а ярости выкрикнула она. — Если тебя убьют в бою, что помешает какой-нибудь группе инакомыслящих выдвинуть требования в пользу Лина? Еще ни один незаконнорожденный никогда не сидел на троне Пальмиры. Но если с Делицией сыновья останутся здесь, во дворце, то все решат, будто ты оказываешь им покровительство. Найдутся люди, которые посчитают, что ты благоволишь к ним даже больше, чем к своим законным детям. А ты не всегда сможешь удерживать ситуацию под контролем, мой дорогой!

 На этот раз он испытал потрясение. Никогда еще он не слышал такого презрительного тона и не видел жену столь разъяренной. Неужели на нее так подействовала власть, с которой она не желает расставаться?

 Это правда, что присутствие Делиции становилось обременительным. Однако Оденату никогда не приходила в голову мысль отослать прочь своих старших сыновей.

 — Я должен обдумать это, мой цветок! — сказал он.

 — Подумай как следует, однако не размышляй слишком долго! — ответила Зенобия и покинула его.

 — Ты что, угрожаешь мне, мой цветок?

 В его голосе послышались опасные нотки. Она не испугалась, ни поразилась. Она любила его, но вдруг увидела его другими глазами.

 — Я просто прошу тебя не откладывать решение, мой господин! — холодно ответила Зенобия и вышла из комнаты.

 Оденат испытывал странное чувство; ему показалось, что вот только что он что-то потерял. Ведь за все шесть лет их брака у них не было ни одной серьезной ссоры. Оденат чувствовал — прежние отношения ушли и не вернутся. Она подвела его, и подвела самым непростительным образом. Но, может быть, она права? Может быть, его неприкрытая любовь к своим старшим сыновьям действительно опасна. Он любил всех своих мальчиков. Однако если он падет в битве прежде, чем его сыновья станут взрослыми?.. Оденат содрогнулся при мысли о гражданской войне, которая может последовать за этим. Ведь Зенобия не будет сидеть сложа руки и не допустит, чтобы наследственные права ее сыновей узурпировали. А если даже Рим втянут во все это? Тогда может быть уничтожена вся его династия.

 Он позвал секретаря и начал диктовать ему прежде, чем писец успел обмакнуть перо в чернила и поднести его к листу пергамента. Он приказал Руфу Ацилию Курию немедленно явиться к нему, днем или ночью — неважно. Немедленно! Теперь Оденат понял, что Зенобия права. Он не допустит задержки. Если Руф Курий не состоит в браке и не влюблен, то еще до конца недели он будет женат!

 Через несколько часов во дворец прибыл смущенный командир крепости Квазр-аль-Хер собственной персоной. Руф Курий не имел ни малейшего представления о том, зачем его вызвали. Неужели он чем-то обидел царя? Или, может быть, вскоре должна начаться война? Неудивительно, что он нервничал, когда его поспешно провели к его господину. Пронизывающий и оценивающий взгляд, которым его окинул Оденат, отнюдь не способствовал возвращению Руфа Курия в состояние непринужденности. Царь заметил, что Руф Курий унаследовал от своего отца-римлянина высокий рост и красноватый отлив вьющихся волос. Однако глаза у него были карие, а черты лица — типичные для пальмирца. Он стоял вытянувшись перед своим повелителем.

 Оденат усмехнулся, и Руф Курий немного расслабился.

 — Руф Курий, тебе следует жениться! — произнес царь, и его черные глаза весело заблестели. — Я полагаю, что завтра как раз наступит подходящий для этого день.

 У Руфа Курия от изумления открылся рот.

 — Жениться?!

 — Да, жениться! — ответил царь. — Твоей невестой станет госпожа Делиция, которая в течение многих лет пользовалась моей благосклонностью. Она — добрая и красивая женщина, Руф Курий. Она приведет в твой дом двух моих сыновей, Лина и Верна. Я поручаю тебе заботиться о них и воспитывать в любви и строгости. Мне сказали, что ты — законопослушный и добродетельный человек. Эти мальчики не могут оставаться в моем доме, ведь кое-кто может подумать, будто я оказываю им предпочтение перед моим наследником, царевичем Вабаллатом. Я знаю, ты станешь хорошим приемным отцом моим внебрачным сыновьям.

 — Государь, я никогда не забуду о той чести, которую вы мне оказываете. Но у меня появятся и собственные дети! — сказал Руф Курий.

 — Госпожа Делиция плодовита и превосходная мать, — ответил Оденат.

 — И тем не менее она подарила вам только двоих детей за все те годы, которые провела с вами.

 — Чтобы производить потомство, нужны два человека, Руф Курий! — последовал ответ.

 Центурион сразу же все понял.

 — Я благодарен за возможность служить вам и далее, мой господин!

 Хлопнув в ладоши, царь вызвал раба и приказал ему привести Делицию.

 Она пришла, одетая в бледно-голубую столу. Ее прекрасная молочко-белая грудь довольно вызывающе вздымалась над низким вырезом ее одежды. Великолепные белокурые волосы она заплела в косы и уложила по обе стороны головы. Единственным ее украшением была тонкая золотая цепочка вокруг шеи. Она производила впечатление чистоты и невинности. Руф Курий взглянул на нее лишь один раз, и глаза у него покрылись поволокой. Делиция нежно улыбнулась ему, и центурион влюбился без памяти.

 Свадьбу назначили через два дня. Условились, что сыновья Делиции не отправятся немедленно вместе со своей матерью, а последуют за ней месяц спустя, чтобы она могла провести хотя бы немного времени наедине со своим супругом.

 На следующий день после свадьбы Делиция и ее новый муж уехали в крепость Квазр-аль-Хер, а в Пальмире, в царском дворце, в величайшем горе остались ее сыновья. С логикой, типичной для детей восьми и девяти лет, Лин и Верн решили, что, не будь рядом их младших единокровных братьев, их отец не стал бы отсылать их прочь. Тогда они отвели своих братьев, одному из которых было четыре, а другому пять лет, на рынок рабов и попытались продать их одному торговцу, караван которого вскоре отправлялся в Китай. Торговец был очарован двумя златокожими и сероглазыми мальчиками, которые прекрасно говорили и отличались острым умом. Он сразу же, начал подозревать Лина и Верна. Они еще слишком малы, чтобы продавать рабов. К счастью, он оказался честным человеком. Он отвел мальчиков в сторону и спросил, как их зовут. Ответ, который он услышал, не вызвал у него ни малейших сомнений.

 — Я — царевич Вабаллат, — прошепелявил старший из мальчиков. — Мой папа — царь. А это мой брат Деми. Он тоже царевич.

 — А кто эти мальчики? — спросил торговец.

 — Это Лин и Верн. Их мама — ее зовут Делиция — вчера вышла замуж, и нас угощали засахаренным миндалем. Я люблю засахаренный миндаль, а вы?

 И Ваба улыбнулся, глядя на торговца снизу вверх.

 — Да, я тоже люблю засахаренный миндаль. Я дам тебе немного и отведу тебя и твоего брата во дворец.

 Во дворце никто никогда не видел Зенобию рассерженной. Однако в тот день ее ярость сметала все на своем пути. Ее приходилось удерживать силой, чтобы она не набросилась на Лина и Верна.

 — Уберите их с глаз моих долой! Если я когда-нибудь увижу их снова, я задушу их собственными руками! — пронзительно кричала она.

 Зенобия приказала, чтобы няни ее сыновей были обезглавлены, но Оденат отменил этот приказ.

 — Ты не должна обвинять их! — пытался он урезонить Зенобию. — Ведь дети всегда играли все вместе. Откуда же няни могли знать, что задумали Лин и Верн?

 Она плакала, осыпала торговца подарками и взывала к богам, чтобы они благословили его. Оденат освободил ошеломленного торговца и всех его потомков до десятого поколения от всех будущих налогов.

 Гнев Зенобии не утихал.

 — Это все проделки твоей матери! — упрекала она Одената. — Ты не слушал, когда я предостерегала тебя. А она забивает им головы вздорными мыслями об их праве на трон! — Зенобия даже не хотела произносить их имена. — Мои сыновья, мои малыши могли оказаться навсегда потерянными для нас, и это была бы твоя вина!

 Потрясение и страх лишили ее благоразумия.

 — Однако тебя это ничуть не взволновало бы, не правда ли? — продолжала она. — Случись с ними беда, исчезни они с лица земли, ты сделаешь то, что всегда хотела эта старая сука из ада, твоя мать! Ты назначил бы их своими наследниками, это отродье Делиции! Я никогда не прощу тебя! Никогда!

 В течение нескольких дней она была на грани безумия, но все же ради детей простила их нянь.

 Лина и Верна заперли в их комнатах, и они попали в глубокую немилость. Они не были злыми, но внезапная перемена в их жизни вселила в них неуверенность в своем будущем. Им надо было объяснить, кто они такие и какое занимают место в этом пугающем мире. Их отец недвумысленно заявил, что, хотя они его сыновья, он не женат на их матери. Это означает, что, согласно закону, они ничего не могут унаследовать от него. Эта привилегия принадлежала сыновьям его жены, их единокровным братьям. Какие бы идеи ни внушала им их бабушка, они должны забыть об этом, ведь она — глупая старуха.

 Аль-Зена отчаянно пыталась объяснить Зенобии, что она совсем не такая, какой ее видит невестка.

 — Я не хотела, чтобы они причинили вред Вабе и Деми! — плача, говорила она, и ее гордое лицо как-то внезапно изменилось и постарело.

 — Если бы им это удалось, я зубами перегрызла бы вам горло! — зарычала на нее Зенобия.

 — Я тоже люблю Вабу и Деми, Зенобия! Я действительно люблю их! — всхлипывала Аль-Зена.

 — Вы никогда в своей жизни не любили никого и ничего! — последовал жестокий ответ. Аль-Зена овладела собой.

 — Ты нетерпима, как все молодые, Зенобия. Я любила! О да, я любила! — воскликнула она.

 Она вздохнула и принялась за рассказ.

 — Когда мне было десять лет, я влюбилась. Я любила этого человека всю свою жизнь, хотя он умер двадцать лет назад. Его звали Ардашир, он был царем Персии. Сейчас страной правит его сын Шапур. Ах, как я любила его! И он тоже любил меня, хотя я была ребенком. Именно он послал меня сюда, в Пальмиру, чтобы я стала женой отца Одената. Я не хотела уезжать и всячески сопротивлялась. Я умоляла его позволить мне стать его наложницей, его рабыней — кем угодно, только бы не покидать его! Возможно, мне удалось бы поколебать его, но моя старшая сестра была женой Ардашира. Она не возражала против того, чтобы Адрашир имел наложниц, но ни за что не хотела допустить, чтобы я сделалась одной из них. Итак, несмотря на все мои протесты, меня отправили в Пальмиру. Все могло бы быть хорошо, если бы только отец Одената с пониманием отнесся к моему девичьему горю. Но единственное, чего он хотел, — это иметь наследника. Ты, несомненно, слышала историю о том, как он изнасиловал меня в нашу первую брачную ночь. Ну что ж, это правда, он действительно поступил так со мной, а потом продолжал делать это каждую ночь, пока не убедился, что я беременна. Когда родился мой сын, его тут же отняли у меня. Мне даже не позволяли нянчить его. Я помню, как умоляла мужа разрешить, чтобы мне вернули мое дитя. Но он только смеялся в ответ и говорил, что разгадал планы Ардашира сделать его сына персом. Нет, он никогда не позволит оказывать на сына дурное влияние. После этого мне стали приносить ребенка каждый день всего лишь на час и при этом никогда не позволяли оставаться с ним наедине. Я умоляла мужа подарить мне еще одного ребенка, который был бы только моим, но он отказал. Кроме того, он сказал, что я совсем не в его вкусе. Я слишком худа, а он предпочитает полных женщин. Мной овладевала злоба, Зенобия, но что же в этом удивительного? Мой сын рос, не зная матери. У меня был муж, но он только назывался моим мужем. Кроме того, я разлучилась с единственным мужчиной, которого любила. Когда отец Одената умер, я попыталась завоевать любовь сына, чтобы на старости лет у меня осталось хоть какое-то утешение. Но тут появилась ты, и у Одената не оставалось времени для меня. Ты обвиняешь меня, что я ненавижу тебя и стараюсь превратить твою жизнь в такой же ад, каким была моя собственная жизнь. А почему тебя должны любить, а меня — нет? Однако поверь, я бы никогда намеренно не причинила вреда моим внукам!

 — Каким внукам? — резко спросила Зенобия.

 — Ни одному из них. Ни Лину с Верном, ни Вабаллату с Деметрием. Я люблю их, Зенобия! Они — единственное, что у меня есть, и они любят меня!

 — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить вас! — сказала Зенобия.

 — Я тоже не знаю, смогу ли простить саму себя! — грустно ответила Аль-Зена. — Из-за своей злобы и ревности я, вероятно, причинила большой вред сыновьям Делиции. Если ты позволишь, я постараюсь исправить эту ошибку. Что бы я ни говорила в прошлом, я знаю, у Пальмиры может быть только один наследник, и им должен стать твой сын Вабаллат.

 Зенобия пристально взглянула на мать своего мужа. То, что она увидела, убедило — Аль-Зена с ней честна.

 — Не знаю, станем ли мы когда-нибудь друзьями, Аль-Зена. Но я по достоинству оценю ваши усилия. Вы должны убедить сыновей Делиции, что их долг — служить их младшим братьям.

 — И ты не отнимешь у меня Вабу и Деми?

 — Нет, не отниму.

 — И ты простишь моего Одената? Ты не можешь обвинять его в том, что он любит всех своих сыновей!

 — Причина моего гнева не в его любви к сыновьям. Я сержусь на него из-за того, что он не хочет замечать опасность. И вот чуть было не случилось непоправимое.

 — Ты должна простить его, Зенобия! Ты — его радость! Всю свою жизнь ты была окружена любовью и не знаешь, как это ужасно — жить без любви.

 Потом, сидя в одиночестве, Зенобия спрашивала себя, любила ли она когда-нибудь своего мужа по-настоящему. Да, она наслаждалась его любовью, а также, несомненно, и его обществом. Он друг и товарищ, она уважает его. Но любовь ли это? Только ли это соединяло ее родителей? Она решила, что нет, однако не знала наверняка. Интересно, познает ли она когда-нибудь настоящую любовь?

 Впервые жизнь не казалась ей простой и ясной. Ребенком она боготворила отца и Акбара. Когда вышла замуж, их место занял Оденат. Ей и в голову не приходило, что когда-нибудь все может измениться. Она не могла перечеркнуть все те прекрасные годы, которые провела с ним, только из-за того, что он разочаровал ее. Но она уже никогда не сможет полностью доверять ему. Она понимала, что ведет себя неблагоразумно, и все-таки это чувство существовало и с ним нельзя было не считаться. Оказалось, что люди делают ошибки. Почему же эта мысль никогда не приходила ей в голову раньше? Оденат поставил ее на пьедестал и поклонялся ей, и она тоже поставила его на пьедестал.

 — Ваше величество!

 Зенобия обернулась и увидела девушку-рабыню.

 — Да?

 — Пришел Марк Александр.

 Зенобия кивнула девушке и поспешно вышла из своего маленького дворца в сад, где в погожие дни проходили их уроки. Когда он повернулся к ней, чтобы поздороваться, внутри у нее что-то затрепетало. Она посмотрела на него испытующе.

 — Доброе утро, ваше величество.

 — Доброе утро, Марк Бритайн. Этот день слишком прекрасен для уроков. Не составите ли вы мне компанию. Я хочу покататься верхом.

 — А вы уверены, что вы не завлечете меня, как это делают женщины пустыни? — поддразнил он, и она усмехнулась, вспомнив их первую встречу в пустыне.

 — Вам придется рискнуть, римлянин! — ответила она и впервые за много дней почувствовала радость.

 Марк Александр ехал на крупном арабском мерине золотистой масти с кремово-белыми гривой и хвостом, а Зенобия — на большом сером жеребце. Она оделась так же, как в тот день, когда он впервые увидел ее: в короткую белую тунику и позолоченные сандалии. Их узнали, когда они проехали по городу, но восторженные поклонники царицы не остановили их. Выехав за ворота Пальмиры, Зенобия отпустила поводья своего жеребца.

 Они проехали несколько миль, не останавливаясь и не разговаривая. Марк Александр был рад, что ему надо лишь следовать за Зенобией, — хотя он жил в пустыне уже несколько лет, все песчаные холмы казались ему похожими один на другой. Его всегда изумляло, как это люди, родившиеся в пустыне, всегда точно знают, куда едут.

 Зенобия наблюдала за ним из-под опущенных ресниц, пока они скакали легким галопом. Ей нравились его длинные мускулистые ноги, которые с такой легкостью управляли конем. Внезапно она мучительно осознала его мужскую сущность. Она вдруг заметила его красиво вылепленные ноги, покрытые каштановыми волосами, и ступни гораздо длиннее, чем у ее мужа.

 Неожиданно конь Зенобии встал на дыбы и сбросил со своей спины наездницу, охваченную грезами. Она упала на песок. Марк в мгновение ока соскочил с лошади и оказался рядом с ней. Он тут же схватил ее в объятия и стал кричать, называя ее по имени. Она окаменела от изумления, но когда он решил поцеловать ее, резко отшатнулась и прямо взглянула в глаза римлянина. Он хотел поцеловать ее! Она поняла это. Ее губы раскрылись, и она, потрясенная, поняла, что тоже испытывает желание поцеловать его.

 — Зенобия! — прошептал он.

 Она услышала в его голосе страстное желание, и этого оказалось достаточно, чтобы снова привести ее в чувство. Тихо всхлипывая, она отвернулась от него, и по ее щекам покатились слезы. Она сама не знала, отчего плакала, но не в силах была остановиться.

 Глубоко вздохнув, Марк крепко прижал ее к своей груди я стал что-то тихо напевать ей, словно обиженному ребенку.

 —  — Как вы себя чувствуете, ваше величество? — спросил он. Сдерживая слезы, Зенобия тихо ответила:

 — Думаю, просто задета моя гордость, Марк Бритайн. Еще никогда лошадь не сбрасывала меня. Не могу понять, что заставило животное встать на дыбы.

 Конь Зенобии теперь стоял смирно, но беспокойно дрожал.

 — Я присмотрю за животным. Лошадь, кажется, все еще возбуждена.

 Марк встал и направился к серому жеребцу царицы.

 — Спокойно, мой красавец! — прошептал он коню и взял его за повод. Потом Марк внимательно осмотрел землю вокруг и, наконец, обнаружил то, что искал.

 — Скорпион, и притом огромный! Ничего удивительного, что ваш красавец так испугался! — сказал он Зенобии. Зенобия поднялась на ноги.

 —  — С ним все в порядке? — спросила она. Марк быстро провел по ногам лошади своей опытной рукой и, подняв глаза, произнес:

 — Кажется, ему нужно только вновь почувствовать вас на своей спине, и он снова успокоится.

 — Помогите мне взобраться на лошадь! — тихо приказала она.

 Марк нагнулся, подставил ей руки, она легко вскочила на спину жеребца и сказала:

 —  — Едем, Марк Бритайн! Продолжим прогулку.

 Ударив животное ногами, она снова тронулась в путь. Теперь она была осторожнее.

 Однако позже мысленно она снова вернулась к этой сцене в пустыне. До последнего дня ее красота и чувственность предназначались только одному Оденату. Ее учили, что женщина должна сохранять верность своему мужу. Но Зенобия всегда была честна сама с собой. Вот и сейчас она призналась себе в том, что ей хотелось поцеловать Марка. Она хотела почувствовать, как его губы прильнут к ее губам в жарком и страстном поцелуе. Действительно ли она желает Марка, или причина этого только в том, что она все еще сердится на Одената? Что заставило ее отвернуться от римлянина в последнюю минуту? Она с гневным возгласом отогнала прочь беспокоившие ее мысли. Ведь она — взрослая женщина, любимая жена царя, а не какая-нибудь глупая юная девчонка, Идущая на поводу у своих желаний.

 

 Римский император Валериан отправился из Италии на восток. Он встретился с царем Персии Шапуром у древнего города Эдессы в Месопотамии, к северу от Пальмиры. Римляне были разбиты и изгнаны, а их император захвачен в плен, из которого ему так никогда и не удалось вырваться. Никто не мог понять, почему Валериан пошел на восток, особенно после того, как прошлой осенью Оденат со своими пальмирскими легионами успешно изгнал персов из Восточной империи.

 Теперь Шапур чувствовал себя непобедимым и насмехался над римлянами. Взяв в плен их императора, он использовал его как живую подставку для ног, когда садился на коня. В конце концов он обезглавил императора и показал его выдубленную кожу напуганной римской делегации, которую послали вести переговоры об освобождении Валериана.

 Сын Валериана был вне себя от горя и жаждал мести. Теперь он стал императором, и возмущенная поражением армия рвалась в бой. Все складывалось удачно для Галлиена, ведь он почти сразу же столкнулся с узурпаторами одновременно на трех фронтах. Пока Галлиен сражался с двумя претендентами на власть, Оденат нанес поражение третьему в Эмесе, и благодарный Галлиен подтвердил его царское положение.

 Защитив империю, Оденат вернулся совершенно другим человеком. Зенобия приветствовала его прохладно, но он, казалось, даже не заметил этого.

 — Уже близко то время, когда мы сможем сбросить цепи, которые сковывали нас все эти годы! — сказал он ей.

 — А что изменилось? — спросила она.

 — У правительства в Риме дела идут как никогда плохо, мой цветок. У каждого легиона есть свой кандидат в императоры, хотя лишь немногие отважились поднять восстание. Галлиен поглощен своими многочисленными проблемами, как внутренними, так и внешними. Может быть, он решительный человек, но вряд ли ему удастся преодолеть стоящие перед империей трудности. Серебряные монеты обесцениваются, и он уже навлек на себя неудовольствие сената. Он лишил политиков дополнительных доходов, а большинство сенаторов гораздо больше заинтересовано в своем собственном благополучии и в своих привилегиях, чем в сильном государстве.

 — Итак, мы извлечем преимущества из их слабости! Мы нападем на них и освободимся! — размышляла Зенобия.

 — Не совсем так, моя царица! Ты должна научиться терпению, Зенобия! Никогда ничего не предпринимай, пока не уверена в успехе. Рим доверяет нам. Теперь, когда он приобрел в нашем лице союзника, он не станет пристально следить за нами. Теперь мы начнем заново создавать свою армию. Через несколько лет мы освободимся, а кроме того, расширим территорию.

 Она улыбнулась с неподдельным восторгом, когда наконец полностью поняла его намерения.

 — Другими словами, муж мой, мы расширим свою собственную империю под видом поддержания мира в империи римлян. Это блестящая мысль!

 — Именно так! — последовал ответ.

 — Ах, Ястреб! Я так горжусь тобой! — воскликнула она, целуя его с искренней любовью, которую впервые проявила за многие месяцы.

 Он ответил ей с таким же пылом. Он желал, чтобы это продолжалось вечно, и в то же время понимал, что им необходимо выяснить отношения. Он мягко отстранил ее и посадил лицом к себе.

 — Зенобия, — произнес он серьезным тоном, — не совершай в отношениях со мной ту же ошибку, которую ты совершила прежде. Если ты снова лишишь меня своей любви, я не вынесу этого! Ты должна понять: я — всего лишь обычный смертный. Я Не герой, непобедимый, непогрешимый, мой цветок.

 Он протянул руку и взял ее за подбородок.

 — Ты достаточно умна, чтобы возглавить правительство, но при атом в эмоциональном плане ты во многих отношениях еще ребенок. Я заблуждался, Зенобия, и ты должна научиться прощать тех, кто заблуждается.

 — Неужели я настолько нетерпима? — обеспокоенно спросила она.

 — Только по отношению к тем, кого любишь! — сказал он. Его голос звучал весело, он привлек ее к себе и заключил в объятия.

 

 Отношения у Зенобии и Одената стали лучше. И все же нежность и страсть исчезли навсегда. Возможно, будь у них время, они снова наладили бы семейную жизнь. Но царь Пальмиры отправился в поход, чтобы присоединить Сирию, Палестину, Месопотамию и восточную часть Малой Азии и, наконец, переломить хребет персидскому правителю. Царь Шапур был в последний раз отброшен за свои границы и никогда уже больше не возвращался.

 Во время частых отлучек мужа Зенобия мудро правила Пальмирой. Она часто проезжала по городу в своей позолоченной колеснице, и вид ее стал привычен народу. В бурном мире Пальмира стала безопасной зеленой гаванью посреди песчаного моря. Зенобия ежедневно муштровала свое войско — специальную гвардию, которую она сформировала в дополнение к своему корпусу, состоявшему из воинов на верблюдах.

 Вначале молодые мужчины, набранные в ее гвардию, не верили, что женщина способна командовать войском. Но во время их первой встречи Зенобия быстро вывела их из этого заблуждения. Она сразилась с самым крупным из них и крепко побила его своим палашом. Она умела метать копье дальше, чем любой из них, и научила их пользоваться луком и стрелами на полном скаку. Вскоре они уже были преданы ей — она терпеливо относилась к их ошибкам и была щедра на похвалы. Гвардия царицы была готова умереть за нее. Во время одного из своих редких визитов домой Оденат даже поддразнивал ее этим. Он не знал, следует ли ему ревновать свою жену ко всем этим сильным молодым мужчинам, которые так доверяют ей.

 Марк Бритайн чего-то ждал, хотя и сам не знал, чего именно. Зенобия никогда не упоминала о том случае в пустыне, когда оба они были так близки к неосмотрительному поступку. Когда в, тот день они вернулись в Пальмиру, он отправился искать красавицу-куртизанку Садиру и неистово набросился на нее.

 — Мне понятно — ты любишь женщину, которой не можешь обладать, Марк Александр! Но не могу же я страдать каждый раз, когда ты навещаешь меня, только из-за того, что я — не та! Не возвращайся ко мне больше, пока не изгонишь злых духов, что сидят в тебе! — сказала ему Садира.

 Марк мог бы купить себе красивую девушку-рабыню на известных пальмирских рынках рабов. Но он не желал другой женщины, раз не мог обладать Зенобией. Нередко его посещали черные мысли, но он держал их при себе. Иногда он просыпался среди ночи и думал о том, что произойдет, если Одената убьют в бою. После этого он испытывал презрение к самому себе. Из-за безнадежной любви к Зенобии он пал так низко, что желал смерти царю, своему другу. Задумавшись о женитьбе, он стал прилагать серьезные усилия, чтобы подыскать подходящую женщину из своего круга, но ни одна не пленила его сердце, и он примирился со своим холостяцким положением.

 Он часто видел Зенобию. Они с Лонгином нередко сопровождали ее, когда Оденат отсутствовал, во время игр или в театр или развлекали ее остроумной беседой во время скучных парадных обедов. «Это не так уж много, — думал он с какой-то грустью, — но по крайней мере он рядом с ней». Несмотря на постоянные мольбы своей семьи из Рима, он все не женился. По правде говоря, браки большей частью заключались ради выгоды, но Марк Александр Бритайн не стал бы жениться без любви. И для него не существовало женщины, кроме Зенобии Пальмирской, но она Оставалась женой Одената.

 

 Персы были разбиты окончательно. Теперь Оденат, предотвратив новую войну, наконец остался дома навсегда. Пальмира еще никогда так не процветала, не была такой сильной и непобедимой. У нее был царь-воин, мудрая и прекрасная царица и два крепких, здоровых царевича — Вабаллат, которому вскоре должно было исполниться двенадцать лет, и его младший брат Деметрий, которому было почти одиннадцать. В честь царской семьи состоялись грандиозные празднования.

 Город наводнили сановники, приехавшие даже из таких далеких мест, как Китай или земли, расположенные за рекой Инд. Не было ни одной семьи, в чьем доме не принимали бы родственников и друзей. Антоний Порций и его жена Юлия выступали в роли радушных хозяев, пригласив к себе Руфа Курия, Делицию и их детей. Кроме Лина и Верна, у них родилось еще шестеро детей, которых они произвели на свет за годы супружества.

 Обе женщины, и Юлия, и Делиция, с возрастом располнели. Они были преданными женами и матерями. Избалованная дочь одного из самых известных пальмирских семейств и бывшая наложница неизвестного происхождения обнаружили, что у них много общего, и быстро подружились.

 Руф Курий стал хорошим приемным отцом для двух старших сыновей Делиции. Он никогда не оказывал своим собственным сыновьям предпочтения перед ними, одинаково одаривал всех детей в своей семье любовью и требовал от них дисциплины. Но, к несчастью, Аль-Зена укоренила глубоко в сердцах Лина и Верна горькие семена недовольства. Хотя с виду казалось, что они приспособились к своей новой жизни, они никогда не забывали о том, что они — старшие сыновья Одената. Они были умны и прилежно учились у своего приемного отца военному искусству. Предполагалось, что по возвращении в крепость Квазр-аль-Хер они начнут службу в армии.

 Празднества в Пальмире должны были продолжаться шесть дней. На все увеселительные мероприятия вход был свободный. Вино и еда также раздавались бесплатно, благодаря решению царского совета. В честь победы царя над персами освободили некоторых пленников, а другие получили возможность завоевать свободу в гладиаторских поединках в огромном пальмирском амфитеатре.

 Игры, которые проводились в Пальмире, славились во всей империи. Пальмирцы оказались не столь кровожадными, как римляне-Гладиаторы во время боев пользовались тупым оружием, и того, кто был повержен противником, отдавали на милость толпы. Если люди указывали большими пальцами вверх, то побежденному разрешалось встать и продолжать бой, а если вниз, то победа немедленно присуждалась его противнику. В отличие от Рима, в Пальмире запрещались сражения людей со зверями, а также бои между женщинами и карликами.

 Пальмирский открытый театр, которые построили еще до римской оккупации, каждое утро представлял комедии, и все его десять тысяч мест всегда были заняты. Женские роли исполняли мальчики. Зенобия особенное удовольствие получала от грубого, непристойного юмора.

 Каждую ночь после празднеств правители Пальмиры давали пир, на который приглашали богатых и известных людей. Но в Последний день на пир пригласили только узкий круг — членов семьи и близких друзей. Эта трапеза отличалась изысканной сервировкой и тонкими кушаньями. Подали очищенные вареные яйца, залитые пикантным соусом, артишоки в винном уксусе и оливковом масле, тонкие дольки лука и соленой рыбы. На второе подавали молодого ягненка, зажаренного вместе с крошечными луковицами и посыпанного свежей мятой, антилопу со спаржей и свеклой, огромную заднюю ногу быка, жареных цыплят с лимонным соусом, вазы с бобами, горохом и капустой, блюда с огурцами, салатом, морковью и редисом, черные и зеленые маслины в стеклянных вазах и круглые караваи превосходного белого хлеба. Мульсум — напиток, состоявший из четырех частей вина и одной части меда, — пили с первым блюдом, а столовое вино, разбавленное водой, подали вместе со вторым блюдом. Неразбавленное вино считалось вредным для желудка, если он еще не был как следует наполнен.

 На десерт предложили свежие фрукты: персики, абрикосы, зеленый и красный виноград, гранаты, вишни, апельсины и сливы. Подали также медовые лепешки, обвалянные в зернышках мака и кунжута, измельченном миндале и фисташках, крупные финики, фаршированные грецкими орехами. Бокалы наполнили крепким, опьяняющим темно-красным вином. Вместе с последним блюдом начались развлечения: появился жонглер, который приводил детей в восторг тем, что мог удержать сразу шесть апельсинов, и искусный пожилой китаец с группой дрессированных собачек. Старшие дети наслаждались представлением акробатов, а взрослые — девушек-танцовщиц из Египта.

 На этой теплой дружеской вечеринке присутствовали Кассий Лонгин, Марк Бритайн, Зенобия, Оденат и их дети, а также Антоний Порций со своей Юлией и их детьми, Руф Курий и Делиция с детьми, Лин с Верном, Забаай бен Селим, ставший уже пожилым человеком, любимый брат Зенобии Акбар бен Забаай и даже старая Баб. Оденат встал и поднял кубок вина, чтобы провозгласить тост.

 — За Пальмиру! — воскликнул он. — За мою любимую жену Зенобию и за моих сыновей! За всех вас!

 Он жестикулировал рукой, в которой был зажат бокал, и пролил немного вина.

 — За мою семью, за друзей! — продолжал он. — За богов!

 Он быстро, большими глотками выпил вино. Все встали, подняли свои бокалы, приветствуя его, и приготовились выпить. Вдруг лицо Одената сморщилось. Он согнулся пополам, его голос перешел в едва слышный шепот. Однако все ясно услышали его слова:

 — Не пейте! Меня отравили! И он повалился спиной на ложе.

 Аль-Зена в ужасе пронзительно закричала, но когда Зенобия бросила на нее уничтожающий взгляд, прикрыла рот рукой.

 — Приведите доктора! Поспешите! — крикнула слугам царица. Слуга выбежал из комнаты, а Юлия быстро собрала маленьких детей и вместе с рыдающей матерью царя вывела их из комнаты. К счастью, они мало что видели н ничего не поняли.

 — Не бойся, мой Ястреб! Доктор уже идет! — шептала Зенобия.

 Оденат покачал головой.

 — Я уже мертвец, мой цветок!

 Лицо его исказила гримаса жгучей боли, разрывавшей внутренности.

 — Ты должна править Пальмирой до тех пор, пока Ваба не станет совершеннолетним, Зенобия! — произнес он.

 Потом он мучительно приподнялся, чтобы все могли видеть его.

 — Царевич Вабаллат — мой избранник, мой наследник, следующий царь Пальмиры. Зенобия будет править вместо него, пока он не достигнет совершеннолетия!

 Потом упал и закричал:

 — Обещайте мне!

 Мужчины собрались вокруг царя и в один голос проговорили:

 — Мы будем защищать права царевича Вабаллата, ваше величество!

 — Где же доктор? — кричала Зенобия в отчаянии.

 — Зенобия!

 Его голос слабел. Казалось, после того, как он утвердил порядок престолонаследия, ему оставалось жить совсем немного.

 — Дай мне руку, мой цветок!

 Она взяла его тонкую руку, которая теперь, с приближением смерти, была холодна как лед. Ее глаза были полны слез, которые она не могла сдержать.

 — Ах, как я люблю тебя! — с нежностью произнес он. Произнеся эти слова, он умер. На мгновение воцарилась тишина. Потом Зенобия произнесла напряженным голосом:

 — Я хочу знать, кто это сделал! Я хочу знать! В комнату вбежал царский доктор. Увидев Одената, он бросился на пол перед царицей.

 — Возьмите мою жизнь, ваше величество! Какой вам от меня прок, раз я пришел слишком поздно? — воскликнул он.

 — Нет, Аполлодор, это не твоя вина. Унеси все оставшиеся бокалы с вином, осторожно пометь каждый из них и выясни, были ли они тоже отравлены.

 Доктор встал, подошел к столу и начал быстро и осторожно обнюхивать их. Проверив все бокалы в комнате, он взглянул на Зенобию и сказал:

 — Нет необходимости проводить дальнейшие исследования, моя царица. Отравлены все бокалы, за исключением двух. Все, кто находится в этой комнате, кроме двоих, умерли бы, выпив вино.

 Зенобия посмотрела на старших сыновей Одената.

 — Почему? — спросила она.

 Она поняла, что это их рук дело. Ей ответил Лин:

 — Потому, что следующим царем должен стать я. Я — старший сын, а не Ваба. Завтра Оденат собирался официально провозгласить Вабу своим наследником.

 — Но зачем же всех, Лин?

 — После вашей смерти народ вынужден был бы признать меня. Кроме того, император обещал мне поддержку.

 — Галлиен?

 Зенобия была потрясена.

 — Он всегда втайне считал моего отца ответственным за смерть Валериана, попавшего в руки царя Шапура.

 — Валериан сам виноват в своей смерти, глупец! — резко ответила Зенобия.

 Потом повернулась к Руфу Курию и тихо сказала:

 — Уведите свою жену из комнаты, Руф Курий!

 Командир крепости Квазр-аль-Хер вывел оцепеневшую и всхлипывающую жену. Делиция и сама не знала, о ком она плакала: об Оденате или о своих сыновьях.

 Зенобия вывела вперед своего старшего сына. Лонгин поднял мальчика и поставил его на стол.

 — Царь умер. Да здравствует царь! — воскликнула Зенобия громким голосом.

 — Долгой жизни царю Вабаллату! — подхватили ее крик все, кто присутствовал в комнате.

 — Нет! — закричал Лин.

 Но это было его последнее слово. Акбар бен Заабай тут же оказался за спиной юноши и перерезал ему горло. Берн пронзительно выкрикнул всего лишь одно слово: «Мама!»— и клинок заставил его умолкнуть навсегда.

 — Унесите их в пустыню и бросьте, как падаль! — приказал тоненьким голоском новый царь. — Они убили нашего отца и не заслуживают чести быть погребенными!

 Его юный голос дрожал, он взглянул на мать, прося поддержки. Она едва заметно кивнула.

 — Полагаю, что царя и его брата сейчас лучше уложить в постель, ваше величество! — посоветовал Лонгин. — Необходимо немедленно созвать совет. Нужно провести проверку и установить, был ли еще кто-нибудь замешан в заговоре против царской семьи. Надо обезопасить город от возможного бунта или внешнего вторжения, сообщить обо всем народу и заверить его, что во дворце нет паники.

 Зенобия кивнула.

 — Да будет так! Проследите за тем, чтобы разыскали членов совета, и пришлите ко мне мою гвардию! Прикажите Руфу Курию немедленно вернуться!

 Она повернулась к остальным.

 — Я вынуждена просить всех присутствующих соблаговолить остаться.

 Пока она давала Лонгину подробные инструкции, Антоний Порций придвинулся к Марку Бритайну и тихо спросил его:

 — Что ты знаешь об этом? Лицо Марка было мрачным.

 — Ничего, — ответил он. — Я всегда избегал политики. Могу только предположить, что этот слабовольный глупец Галлиен высказал эти нелепые обвинения, будучи пьяным. Но каким образом ему удалось вовлечь в это Лина и Верна — этого я не знаю.

 — Очевидно, здесь, в Пальмире, есть шпион императора, — сказал Антоний Порций.

 Марк удивленно взглянул на него.

 — Я — не шпион императора! — сказал он. В этот момент Аль-Зена вошла в комнату. Она медленно приблизилась к телу своего сына и нежно разгладила его брови. Лицо мертвого Одената было спокойным, и хотя ему минуло тридцать восемь лет, выглядел он гораздо моложе. Печаль оставила глубокие борозды на когда-то гордом лице его матери. Она, которая придавала такое большое значение своей внешности, не замечала, что лицо ее мокро от слез. Она грустно покачала головой.

 — Он так мало побыл со мной! — сказала она. Зенобия приблизилась к свекрови и впервые в порыве любви обняла ее за плечи.

 — Я не могу этого понять, но, несомненно, такова воля богов! Иначе зачем его отняли у нас? — сказала она Аль-Зене.

 Зенобия осторожно вывела плачущую женщину за дверь и позвала старую Баб, которая все это время оставалась в столовой.

 — Отведи ее к Але и останься с ней, если это необходимо! Баб кивнула и, обняв Аль-Зену, повела ее по коридору. В столовую снова вошел Руф Курий. Повернувшись к нему, Зенобия сказала:

 — Руф Курий, я поручаю царя и его брата вашим заботам. Побеспокойтесь об их безопасности!

 — И вы еще доверяете мне после того, что произошло? Глаза центуриона застлал туман.

 — Я не виню вас, Руф Курий. Лина и Верна испортили прежде, чем вы стали их приемным отцом. Я знаю, вы сделали все, что в ваших силах, и благодарю богов, что у вас и Делиции есть дети. А теперь, пожалуйста, проводите моих сыновей в их комнаты и оставьте их под наблюдением нескольких человек из моей гвардии. А потом позаботьтесь о своей жене, ведь я знаю, что сегодняшние события потрясли ее.

 Руф Курий поклонился царице, юному царю и его брату.

 — Если ваше величество позволит, я провожу вас и царевича Деметрия в ваши апартаменты.

 Деми, рыдая, бросился в объятия матери. Зенобия утешала его как могла. Она осушала его слезы поцелуями и нежно бранила его. Она говорила, что его отец желал видеть его смелым и сильным. Она решительно вложила его маленькую ручку в большую ладонь центуриона. Юный Ваба учтиво поклонился матери. Его лицо было серьезным.

 — Спокойной ночи, мама!

 Зенобия протянула руки, прижала его к своей груди и крепко обняла.

 — Спокойной ночи, мой господин! — сказала она каким-то странным, сдавленным голосом.

 Ваба отстранился от нее и, кивком приказав Руфу Курию следовать за собой, почти бегом вышел из комнаты.

 Зенобия глядела ему вслед и вздыхала. Он еще так юн, что» бы нести возложенную на него ответственность — совсем еще ребенок! В этот вечер его детство закончилось. Но так ли это? Действительно ли необходимо обременять такой ответственностью Вабу, которому всего лишь двенадцать лет? Может быть, можно дать ему еще один или два года, прежде чем она начнет готовить его для трона?

 Начали собираться члены совета. Они были потрясены и, как зачарованные, уставились на мертвое тело своего царя. Только когда пришли все, Зенобия приказала убрать тело мужа и приготовить его к погребению.

 — Садитесь! — сказала она, и все заняли места вокруг стола.

 — Я назначаю Антония Порция членом совета на место царя, а Марк Бритайн временно примет на себя командование пальмирскими легионами. Есть какие-нибудь возражения?

 И она окинула их пристальным взглядом.

 — Антоний Порций долгое время жил в этом городе, — сказал Марий Гракх. — Хотя он и не родился здесь, но предпочел остаться в Пальмире после отставки. Он женился и вошел в одно из самых известных наших семейств. Я не вижу ничего плохого в выборе царицы. Однако, что касается Марка Бритайна, я в полном замешательстве. Почему царица предпочла его пальмирскому офицеру?

 — Царь доверял ему, и я тоже доверяю. У него есть опыт ведения войны, который он получил, прослужив несколько лет в Преторианской гвардии. Я остановила свой выбор на нем именно потому, что он римлянин. Рим доверял моему мужу и наделил его большой властью. Я не хочу, чтобы после его смерти сюда прислали кого-нибудь из Рима, чтобы взять под контроль наши войска. Рим не увидит в моем выборе ничего плохого, и нас оставят в покое.

 — В таком случае дело только за тем, чтобы Марк Бритайн принял ваше назначение! — сказал Марий Гракх.

 Он в упор взглянул на римлянина, и его взгляд был испытующим и немного недоверчивым.

 Марка решение Зенобии застало врасплох. Он заметил враждебность со стороны многих членов совета. Он не знал точно, чего ожидала от него Зенобия. Ваба еще слишком юн, чтобы принять командование войсками после своего отца, так что Рим в конце концов пришлет кого-нибудь. Очевидно, Зенобии нужно время, чтобы создать правительство. Он может помочь ей, не становясь при этом нелояльным по отношению к Риму. Но, что еще важнее, тем самым он сможет часто видеть ее.

 — Марк Бритайн!

 Ее голос звучал нежно, когда она остановила на нем взгляд своих дивных серых глаз.

 — Марк Бритайн, вы примете это назначение?

 — Разумеется, ваше величество! Ваша вера в меня — это честь!

 — Тогда решено! — сказала она. Только один Лонгин, который знал ее лучше всех, услышал в ее голосе облегчение.

 — А теперь мы должны перейти к решению вопроса о престолонаследии, — продолжала Зенобия. — Те, кто был с нами в этот вечер, слышали, как мой муж назвал нашего старшего сына, Вабаллата Септимия, своим наследником и следующим царем. Совет должен чтить предсмертную просьбу Одената.

 — А как же старшие сыновья царя? Зенобия приняла холодный вид. Ее глаза потемнели от гнева, и она взглянула на члена совета по имени Квинт Урбик.

 — Вы имеете в виду двух незаконнорожденных сыновей царя? Они оба мертвы.

 Ее голос стал ледяным. Члены совета открыли рты от изумления.

 — Старший из них, Лин, ответствен за смерть своего отца, — продолжала Зенобия. — Младший также виновен. Они отравили царя. Квинт Урбик, и лишь чудом им не удалось убить нас всех! Сегодня вечером здесь было пять женщин и десять детей. Десять детей, включая законного наследника пальмирского престола!

 — Но ведь царевичу Вабаллату всего лишь двенадцать лет, моя царица!

 — Это правда, царь Вабаллат еще очень юн, но он принадлежит к истинной пальмирской династии.

 — Это опасная ситуация, — сказал Марк Курсор, другой член совета. — Царь-ребенок всегда уязвим. Ему нельзя позволить править, пока он не достигнет совершеннолетия. Раз старшие сыновья царя мертвы и их нет с нами, значит, совет должен править вместо нашего юного царя.

 Он оглядел всех сидевших за столом в поисках поддержки, но только один Квинт Урбик открыто соглашался с ним. Антоний Порций откашлялся.

 — Пальмирой не могут править десять человек. Это приведет к хаосу и кончится тем, что Рим пришлет нового губернатора. Нам остается избрать регента, который будет править вместо царя, пока тот не достигнет совершеннолетия. Можно ли сделать более естественный выбор, чем назначить царицу регентшей Пальмиры? Царь желал! чтобы так оно и было.

 — Царицу?!

 Члены совета взглянули на Зенобию.

 — Антоний Порций прав, — заговорил Марий Гракх. — Царица на роль регентши — это прекрасный выбор. Рим примет ее, потому что они ее знают, а уж с бывшим преторианским офицером во главе легионов…

 Он дал членам совета время на то, чтобы осознать столь очевидные вещи.

 — Если подумать об этом, друзья мои, — продолжал он, — то царица — это единственный логичный выбор. Она превосходно овладела искусством управления и очень хорошо правила городом во время многочисленных отлучек нашего погибшего царя. Хочет кто-нибудь выдвинуть другого кандидата?

 Он окинул пристальным взглядом сидевших за столом.

 — Тогда я могу предположить, что у нас нет необходимости голосовать по этому вопросу и решение принято. Царица Зенобия будет править вместо своего сына, пока он не достигнет совершеннолетия.

 Марий Гракх снова взглянул на царицу и сел. Зенобия поднялась и посмотрела всем прямо в лица.

 — Следующие два года я буду править одна! — резко произнесла она. — Моему сыну нужно время, чтобы вырасти. Он должен присутствовать на заседаниях совета только раз в месяц и, разумеется, на всех официальных мероприятиях. Завтра тело моего мужа будет выставлено для прощания, а на следующий день мы его похороним.

 — Да будет так, как сказала царица! — произнес нараспев Марий Гракх.

 — Благодарю вас всех за то, что пришли! — сказала Зенобия. — Совет распущен. Лонгин и Марк Бритайн, останьтесь!

 Спокойной ночи!

 Как только все ушли, Зенобия расплакалась. Лонгин отпустил охрану и, повернувшись к ней, увидел, как царица обхватила руки Марка Бритайна. Это его нисколько не удивило. Несколько минут она всхлипывала от горя, и Лонгин слышал, как римлянин нежно утешал ее. «Какое же она необыкновенное создание, — подумал он. — Ни разу она не позволила себе ни минуты слабости. Она тверда и решительна, даже безжалостна, взяв на себя ответственность за очень опасную ситуацию. Она просто изумительна!»

 Когда боль начала утихать, Зенобия внезапно осознала, что находится в кольце чьих-то теплых рук. Под своей щекой она ощутила твердую грудь, в которой ровно стучало сердце. Для ее смущенной и оцепеневшей души это было отдохновение, и она еще крепче прижалась к ней. Она так устала, так ужасно устала! Ее ноги подкосились, и в этот момент она почувствовала, что ее поднимают. Марк Бритайн взглянул на Лонгина, прося помощи.

 — Следуй за мной! — сказал тот. — Здесь поблизости есть спальня для гостей. Если мы пойдем в апартаменты царицы, старая Баб и все остальные служанки начнут суетиться.

 — Я останусь с ней. Если она проснется в незнакомом месте, это может испугать ее, — сказал римлянин.

 Лонгин чуть было не рассмеялся во весь голос, когда Зенобии приписали такую слабость. Ну что ж, пусть римлянин помечтает!

 — Да, так будет лучше, Марк Бритайн! — ответил он и повел Марка в комнату, предназначавшуюся для официальных гостей.

 — Я оставлю вас. Мне нужно позаботиться о юном царе и о его брате, — Лонгин поспешил прочь.

 Марк осторожно положил Зенобию на кровать, придвинул стул и сел. Долгое время он пристально смотрел на Зенобию. Как она прекрасна! Ее кожа! О боги, она безупречна, совершенна! Более прекрасной кожи нет даже у самой Венеры! Марк нерешительно протянул руку и коснулся ее. Осмелев, он позволил себе провести пальцами по ее лицу, шее и плечу. Он благоговейно ласкал ее округлое плечо, восхищаясь его дивной пропорциональностью. Казалось, его рука двигалась сама собой. Она скользнула вниз, миновала вырез фиолетовой столы Зенобии и охватила ее теплую полную грудь. Марк чуть было не вскрикнул во весь голос от той приятной муки, которую испытал при этом, и отдернул руку прочь, словно наткнулся на раскаленные угли.

 Он взглянул на свою руку с внезапным отвращением. Что же он за человек, если пытается воспользоваться потерявшей сознание женщиной?! Женщиной, которая только что потеряла мужа, которого любила! Неужели его любовь к ней лишила его разума? Он закрыл лицо руками и застонал от стыда. Потом до его ушей донесся ее голос:

 — Марк Бритайн, что все это значит?

 Он медленно поднял голову, и тут его голубые глаза встретились с ее глазами — серыми в золотистых крапинках. Долго-долго они пристально смотрели друг на друга, пронзая взглядом. Потом он наклонил голову, и его губы встретились с ее губами в глубоком и жгучем поцелуе, в поцелуе, которого он так давно ждал.

 Только одна простая мысль пришла в голову Зенобии: случилось то, чему суждено случиться. И когда его жадные губы приникли к ее губам, а ее губы ответили на его поцелуи столь же пламенно, ей с поразительной ясностью открылось, что именно этого мужчину она ждала всю свою жизнь. «Как же это могло случиться, — думала она с удивлением. — Как?» Этот вопрос быстро промелькнул у нее в голове, и она отдалась чуду его объятий. Его поцелуи становились все более пламенными, и она почувствовала, как он дрожит от подавляемой страсти. Она подняла руки и крепче прижала его к себе. Ее грациозные, сильные руки ласкали его шею, пальцы перебирали его густые каштановые волосы. Она скользила пальцами сквозь их мягкий шелк, ощущала на своих губах его язык. Он нежно побуждал ее позволить ему это первое, самое интимное объятие, и без всяких колебаний она покорно согласилась. Бархатный огонь наполнил ее рот. Он исследовал, изучал и ласкал его с бесконечной нежностью. Первая волна тепла разлилась по ее телу, и она задрожала от восторга. Закончив свои исследования, Марк поцеловал уголки ее рта. Потом его губы двинулись к мягкому местечку у нее под ухом и дальше, вниз по ее тонкой шее к ямочке на границе между плечом и шеей. Там Марк на мгновение спрятал лицо, вдыхая естественный запах ее тела, смешивавшийся с гиацинтовым ароматом духов.

 Наконец он вздохнул, поднял голову и заглянул ей в глаза глубоко проникающим взглядом.

 — Я хочу большего! — просто сказал он, оставляя решение за ней.

 Зенобия не сказала ни слова и встала с ложа. Ее глаза ни на минуту не отрывались от его лица, пока она развязывала столу. Стола соскользнула на прохладный мраморный пол. За ней последовала и длинная сорочка, затем — тонкая белая рубашка, которая мельком позволяла увидеть те прелести, которые скрывались под ним. Она подняла руки и вытащила из своих черных, как полночь, волос украшенные драгоценными камнями шпильки. Волосы свободно рассыпались. Ее пронизывающий взгляд говорил яснее всяких слов.

 Он встал и быстро разделся. Все это время его голубые глаза не отрывались от Зенобии. «Если бы сама Венера сошла на землю, в мир простых смертных, — подумал он, — то она, должно быть, была бы похожа на Зенобию». Ее тело очаровало его. Это самое прекрасное тело, какое ему когда-либо приходилось видеть. Даже широкие плечи не портили ее.

 Теперь, уже обнаженный, он протянул руку и обнял ее за тонкую талию. Зенобия была на полголовы ниже его. Он привлек ее к себе и почувствовал небольшую округлость ее живота, прижавшегося к нему. Она протянула руку и погладила его по щеке. Они не испытывали ни стыда, ни застенчивости.

 Он приподнял ее лицо, чтобы посмотреть ей в глаза.

 — Я люблю тебя, — тихо сказал он. — Я всегда любил тебя. Я любил тебя в незапамятные времена и буду любить тебя еще долго после того, как всякие воспоминания о нас сотрутся с лица земли.

 Он поднял ее на руки и положил на ложе, а потом сам лег рядом с ней.

 Несколько минут они лежали рядом, взявшись за руки. Потом она произнесла голосом, тихим от смущения:

 — Я не могу этого понять, Марк, но все же я желаю тебя. Я хочу, чтобы ты любил меня. Почему?

 — Ты сама должна найти ответ, любимая моя. Но я никогда не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь. Если таково твое желание, я сейма встану и уйду.

 — Нет!

 При этих словах он снова обхватил ее сильными руками и поцеловал с такой страстью, что она не смогла удержаться и ответила ему. Она возвращала ему поцелуй за поцелуем, словно пробуя его на вкус. Она опаляла его своим огнем, пока пламя внутри него не начало взметаться вверх. Это было пламя, рожденное от вечно теплящегося огня его любви к ней. Оно горело и плясало в нем, и его желание обладать ею становилось все горячее и горячее.

 Он развел ее ноги в стороны, сел на корточки, протянул руки и коснулся ее грудей. Он смотрел и восхищался ими. Ее глаза были закрыты, и, пристально глядя сверху вниз на ее веки, покрытые пурпурными тенями, он задавал себя вопрос, осознает ли она вообще его присутствие.

 — Зенобия! — произнес он.

 Ее глаза открылись, и она улыбнулась ему.

 — Я здесь! — Она легко коснулась губами его губ. Они снова стали целоваться, и их страсть разгоралась все сильнее. Теперь он дал своим рукам ту свободу, которой они так жаждали — свободу ласкать ее дивное тело. Он гладил ее спину, доходя до выпуклостей ягодиц. Потом перевернул ее лицом вниз и начал свое восторженное поклонение ее телу. Он медленно и жадно целовал ее, двигаясь по той же самой дорожке, по которой до этого скользила его рука. Однако он не остановился на ягодицах, а продолжал свое движение дальше, по ее ногам и узким ступням.

 Зенобия с наслаждением вздохнула. Оденат никогда не любил ее так. Марк — нежный любовник, внимательный и страстный. Он осторожно подготавливал ее. Она никак не могла понять, почему не чувствует себя виноватой. Возможно, потому, что она не искала этого чуда, этого восторга, и найти его сейчас, в эту ночь великой трагедии — дар богов. Большего она и не могла бы просить.

 Он снова повернул ее на спину и, прикасаясь к ней легкими поцелуями, двинулся по ее ногам вверх, дошел до бедер, но остановился. Это — особое удовольствие, и он решил приберечь его до следующего раза. Он стал раздражать языком ее пупок, и она вся извивалась от удовольствия, когда он снова добрался до ее грудей. В этот раз он сосал ее соски, цвета меда, до тех пор, пока от полноты ощущений они не встали упругими ядрышками.

 Своим большим телом он накрыл ее. Их губы снова слились, и она почувствовала, как он тяжел. Со вздохом она раздвинула ноги, давая ему дорогу, и прошептала:

 — О да, мой дорогой, да!

 Нежно, с бесконечной осторожностью, он проник в ее тело. Зенобия сразу же поняла, что его орудие огромных размеров, и слегка вздрогнула. Он остановился, чтобы дать ее телу время привыкнуть к величине его члена. Потом начал глубже проникать в нее, и, к своему изумлению, она ощутила волшебное начало. «Слишком быстро!»— подумала она в неистовстве, но была не в состоянии помешать этому.

 Задыхаясь, она вскрикнула, открыла глаза и увидела, что его пылающие голубые глаза смотрят на нее сверху вниз. Он видел, как серые радужные оболочки ее глаз покрылись поволокой в тот момент, когда ее омыла первая волна наслаждения.

 — Нет! — всхлипнула она. — Это слишком быстро! Но он стал успокаивать ее.

 — Это только начало, любимая! Я дам море наслаждения!

 И он сдержал слово. Он доводил ее до вершин блаженства несколько раз и лишь потом позволил своему могучему семени излиться в нее.

 Они заснули, держа друг друга в объятиях. Их прекрасные сильные тела переплелись. Но, опасаясь за ее репутацию, он спал очень чутко и проснулся еще до рассвета. Когда он взглянул на нее, его наполнила нежность. Он хотел разбудить ее и снова любить, но она спала так крепко. Ее тело исцелялось после потрясений минувшей ночи. Он тихо встал, оделся. Ему лучше уйти, пока его не увидела какая-нибудь сплетница.

 Слабый шум заставил его повернуться к двери. К своему изумлению, он увидел там потрясенного Лонгина.

 — Как же ты мог воспользоваться ею? — в ярости прошептал Лонгин. — Она ведь доверяла тебе, Марк!

 — Я не воспользовался ею, Лонгин! Просто так случилось! Это простодушное объяснение убедило Кассия Лонгина в том, что это правда. Но все же он был расстроен. По-своему он тоже любил Зенобию.

 — Идем со мной! — холодно произнес он. — Я отведу тебя в мои апартаменты — тебе необходимо присутствовать во дворце в это утро.

 — Я бы никогда не причинил ей вреда, Лонгин!

 Кассий Лонгин повернулся к римлянину, и в его карих глазах появилось грустное выражение.

 —  — Я знаю, — вздохнул он. — Как давно ты уже любишь ее, Марк? Я все понимаю, но ты должен быть осторожен! Именно сейчас ее положение так ненадежно!

 — Мы будем осторожны, Лонгин.

 — Что ж, люби ее, если хочешь, Марк, но не забывай, что Пальмира — прежде всего. Если бы сейчас Зенобии пришлось выбирать между тобой и городом. Пальмира была бы на первом месте. Никогда не вынуждай ее выбирать!

 — Ты, конечно, шутишь, Лонгин! Такой женщине, как Зенобия, просто необходимо быть любимой. Она не может жить без любви!

 Кассий Лонгин покачал головой.

 — Не обманывай себя. Это в минуту слабости она растаяла в твоих объятиях. Зенобия — не какая-нибудь слабовольная женщина, которая рада вести домашнее хозяйство своего мужа и вытирать сопливые носы и мокрые попки детей. Она рождена для величия! Об этом свидетельствовали все предзнаменования при ее рождении, и она только что начала осуществлять свое предназначение!

Вверх