Царица Пальмиры

Царица Пальмиры

Действие романа разворачивается в III веке в Римской империи. Красавица Зенобия, царица Пальмиры, борется за власть с императором Аврелианом и, побежденная, покоряется ему. Развратный император жесток и мстителен. Его любовь — не награда, а тяжкое наказание. Но даже самые страшные испытания не могут убить надежду на счастье, и Зенобия после неисчислимых бед и разочарований все-таки находит его.

Глава 2

 Оденат, князь Пальмиры, сидел верхом на коне и наблюдал за маневрами военного корпуса бедави, состоявшего из всадников на верблюдах. Воины из этого корпуса были великолепно обучены и под руководством своего предводителя выполняли маневры исключительно хорошо. Князь обернулся и сказал своему гостю:

 — Ну, мой кузен Забаай, если все твои войска так же хорошо обучены, командиры столь же умелы, я предвкушаю тот день, когда смогу выгнать римлян из моего города.

 — Да исполнят боги твое желание, мой господин князь! Слишком долго уже висит на наших шеях золотое ярмо, и с каждым годом римляне забирают себе все больше и больше из тех богатств, что идут к нам из Индии и Китая. Мы дошли до нищеты, пытаясь насытить их алчный аппетит.

 Оденат кивнул в знак согласия и сказал:

 — Ты представишь меня командиру твоего корпуса? Мне хотелось бы поздравить его.

 Забаай спрятал улыбку.

 — Разумеется, мой господин!

 Он поднял руку, подавая сигнал, и кавалерия на верблюдах унеслась в пустыню. Потом воины повернули, помчались обратно и остановились как вкопанные перед князем и своим предводителем.

 — Князь хотел бы высказать тебе свое удовлетворение, командир! — сказал Забаай.

 Командир корпуса соскользнул со своего верблюда и изящно поклонился князю.

 — Вы отлично руководите своими людьми, командир! Надеюсь, мы когда-нибудь поездим вместе.

 — Это будет для меня честью, господин, хотя я не привыкла делить с кем-нибудь командование.

 Тут бурнус взметнулся вверх, и правитель Пальмиры с изумлением обнаружил, что смотрит в лицо прекрасной женщине. Она засмеялась, заметив его удивление, и сказала:

 — Ты не узнаешь меня, кузен?

 — Зенобия?!

 Он был поражен. Неужели это Зенобия! Ведь Зенобия — еще ребенок! Эта статная богиня не может быть тем плоскотелым и длинноногим ребенком, которого он помнит! Три с половиной года прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз.

 — Ты так пристально смотришь на меня! — рассмеялась она.

 — Что?

 Он пребывал в полном смущении.

 — Ты так пристально смотришь на меня, мой господин! Что-нибудь не так?

 — Ты изменилась! — с трудом выдавил он каким-то придушенным голосом.

 — Ведь мне уже почти пятнадцать лет, мой господин.

 — Пятнадцать… — глупо повторил он. О боги, какое славное создание!

 — Теперь можешь ехать, Зенобия! — произнес, отпуская ее, Забаай. — Мы ждем тебя к вечерней трапезе.

 — Да, отец.

 Зенобия повернулась и, схватив поводья своего верблюда, снова вскочила в седло. Подав сигнал поднятой рукой, она повела свой корпус прочь, а двое мужчин снова вошли в палатку Забавя бен Селима.

 — Разве ты не предлагал мне несколько лет назад брак между твоей дочерью и мной, Забаай? — спросил князь Пальмиры.

 — Да, предлагал.

 — Девушка должна была стать моей женой через год после того, как станет женщиной. Разве это не так?

 — Да, это так, мой господин.

 — Но ведь теперь она уже достигла зрелости?

 — Да, мой господин.

 Забаай бен Селим не мог больше сдерживать смех. Желание Одената было столь неприкрытым, что это даже смущало его.

 — Так почему же она все еще не стала моей женой? — послышался мучительный крик.

 — Ведь формально ты еще ничего не предлагал мне, мой господин! Раз ты официально не попросил у меня руки моей дочери, я был вынужден сделать вывод, что ты не заинтересован в этом по-настоящему. Кроме того, хорошо известна твоя привязанность к твоей фаворитке Делиции. Ведь она подарила тебе двоих сыновей, не правда ли?

 — Делиция — моя наложница! — запротестовал Оденат. — Ее сыновья не являются моими наследниками. Только сыновья моей жены будут пользоваться этой привилегией.

 — Но ведь у тебя нет жены! — напомнил ему Забаай бен Селим.

 — Не играй со мной, кузен! — воскликнул Оденат. — Ты прекрасно знаешь, что я хочу взять в жены Зенобию. Ты хорошо знал, какое впечатление она произвела на меня. Почему же ты не представил ее мне? К чему вся эта глупая шарада с войском на верблюдах?

 — Но это вовсе не шарада, мой господин. У Зенобии есть свой собственный военный корпус, которым она командует вот уже два года. Если я позволю тебе жениться на ней, то при этом будет подразумеваться, что она вольна поступать по-своему. Она — не украшение, которое можно поместить в твой гарем, словно прекрасный драгоценный камень — в шкатулку. Моя дочь ведет свое происхождение от правителей Египта, и она свободна как ветер. Ведь нельзя же запереть ветер, Оденат!

 — Я соглашусь на все, что пожелаешь, Заабай, но я желаю Зенобию! — безрассудно пообещал князь.

 — Прежде всего я хочу, чтобы вы получше узнали друг Друга. Возможно, у Зенобии уже тело женщины, но там, где дело касается мужчин, она еще совсем ребенок.

 — Она все еще девственница? Забаай усмехнулся.

 — Нельзя сказать, чтобы молодые люди из моего племени не делали попыток, однако моя дочь — все еще девственница. Очень трудно заниматься любовью с девушкой, которая может побороть тебя. Зенобия, как ты уже, несомненно, заметил, очень высока для девушки. Свой рост она унаследовала от своих греко-египетских предков, а не от бедави. Она по крайней мере с тебя ростом, Оденат, совсем не такая, как твоя Делиция, которая может смотреть на тебя снизу вверх. Зенобия будет смотреть тебе прямо в глаза.

 — Почему же ты снова не предлагаешь ее мне, Забаай? Скажи правду, кузен!

 Забаай бен Селим вздохнул.

 — Потому что я отдам ее тебе без особой охоты, Оденат. Она — моя единственная дочь, дитя Ирис. Она покинет мой дом, который сразу опустеет. Ты найдешь ее общество очень интересным. Она может стать тебе другом, возлюбленной, но никогда не жди от нее покорности, как от женщины из гарема. В достаточной ли степени ты силен и благороден, чтобы принять женщину на таких условиях?

 — Да! — без колебаний ответил князь.

 — Тогда пусть так и будет! — сказал вождь бедави. — Если у Зенобии не будет возражений, ты сможешь взять ее в жены.

 — Можно мне сказать ей об этом? — спросил Оденат.

 — Нет, я сам сделай это, мой кузен, и немедленно, чтобы между вами не было излишнего смущения и сдержанности.

 После этого мужчины расстались. Князь вернулся в свою палатку, а военачальник бедави направился в палатку своей дочери. Когда он вошел к ней, она обтиралась губкой, смоченной душистой водой из маленького тазика и, как обычно, недовольно ворчала по поводу нехватки в пустыне этой драгоценной жидкости. Она старалась не расходовать воду зря и использовала ее по несколько раз, сливая ее в мешок из козьей шкуры.

 — Хвала Юпитеру, скоро вернемся в Пальмиру! — приветствовала она отца. — Ты не представляешь, отец, как я жажду принять настоящую ванну!

 Он усмехнулся и сел на ковер, скрестив ноги.

 — Оденат хочет жениться на тебе! — сказал он, переходя прямо к делу.

 — А разве не этого ты всегда желал для меня, отец? Она взяла маленькое льняное полотенце и вытерла стол.

 — Ты должна, наконец, выйти замуж, Зенобия, но я хочу, чтобы ты была счастлива. Оденат богатый, милый и умный молодой человек. Однако если у тебя есть кто-то, кого ты предпочла бы ему, будет так, как ты пожелаешь, дитя мое.

 — Только одно из качеств князя беспокоит меня, — задумчиво сказала она. — Меня огорчает, что он так легко уступает римлянам, и притом без всякой борьбы. Я не понимаю этого.

 — Это же совсем просто, Зенобия! — ответил Забаай. — Пальмира, как ты знаешь, была основана Соломоном Великим, царем Израиля. Она всегда существовала как торговое государство. Мы никогда не участвовали в захвате земель наших соседей. Наш единственный интерес — делать деньги, и поскольку все нуждались в нас и в наших талантах и, кроме того, в удобном расположении здесь, в сирийской пустыне, никто нас не тревожил. Мы дружили со всем миром. Однако Рим — государство-завоеватель, и оно испытывает страх перед соседями, свойственный всем завоевателям. Пальмира — это аванпост Рима против Персии, Китая и Индии. Но мы — нация торговцев, а не солдат, поэтому мы никогда не готовились к обороне. В конце концов мы никогда и не испытывали в этом необходимости. Если Оденат когда-нибудь попытается пойти наперекор Риму, они, не раздумывая, разрушат наш город. Но он очень мудро поступает — он приветствует их и тем самым спасает всех нас. Не осуждай его слишком резко! Придет время, и мы выгоним их с нашей земли и тогда снова станем хозяевами своей судьбы.

 — А если я выйду замуж за князя, будут ли мои дети его наследниками? Ходят слухи, что он очень любит одну из своих наложниц и ее детей. Я не потерплю, чтобы дети другой женщины оттеснили моих детей!

 — Твои дети станут его законными наследниками, дочь моя!

 — Тогда я выйду за него замуж, отец!

 — Подожди, дитя мое! — предостерегал ее Забаай. — Узнай его получше, прежде чем давать согласие на этот брак. Если и после этого ты все же захочешь выйти за него замуж, то так тому и быть.

 — Ты сказал, отец, что в конце концов мне придется выйти замуж. Князь попросил моей руки, и я дам свое согласие! Если уж я должна выйти замуж, то пусть это по крайней мере будет человек, который живет в Пальмире, так что я наконец-то освобожусь от твоей пустыни!

 Она озорно сверкнула глазами, а Забаай снисходительно усмехнулся. Как он любил этого ребенка!

 — Князь красив, — продолжала Зенобия, — он всегда был добр ко мне; я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь говорил о нем плохо. Кажется, чувство злобы у него полностью отсутствует.

 Зенобия понимала, что каким бы справедливым по отношению к ней ни хотел быть ее отец, она не может Отказать князю. Однако она еще сильнее полюбила Забаая за то, что он хотя бы сделал вид, что выбор за ней.

 — Ты ничего не говоришь о любви, дитя мое. Для того, чтобы брак был благополучным, между мужчиной и женщиной должна быть любовь. С той самой минуты, как я увидел твою мать много лет назад в Александрии, я понял, что люблю ее, и она тоже поняла, что любит меня. Любовь поддерживает мужчину и женщину в трудные времена.

 — Вы с мамой — необычные люди, отец. Тамар рассказывала мне, что любовь — это чувство, которое вырастает между мужчиной и женщиной постепенно. Я верю, что со временем смогу полюбить Одената, а он уже любит меня. Я уверена в этом! Видел ли ты, как глупо он вел себя сегодня? Я не собиралась смеяться над ним, но он казался таким смешным со своим открытым ртом!

 И она захихикала при воспоминании об этом. Забаай подумал, что еще не пришло время объяснить дочери разницу между вожделением и любовью. Пусть думает, что Оденат действительно влюблен в нее. Не помешало бы еще посильнее раздразнить аппетит князя.

 — Укрась себя получше, дитя мое, — сказал он и поцеловал Зенобию в щеку, открыто демонстрируя свою любовь к ней, что случалось довольно редко. — В этот вечер ты можешь поужинать с нами, а не с женщинами.

 Оставшись одна, Зенобия повернулась к зеркалу и задумчиво всматривалась в него. Все называли ее красавицей и сравнивали с другими девушками. Но сможет ли она конкурировать с пальмирскими женщинами? Сочтет ли ее Оденат достаточно красивой? Ей все известно о его наложнице Делиции, она знала, что ей придется мириться с ее присутствием. О Делиции, девушке-рабыне из северной Греции, говорили, что она очень красивая: белокожая, голубоглазая и золотоволосая.

 Зенобия окинула себя критическим взглядом. Бледно-золотистая кожа, овальное лицо, щеки абрикосового оттенка, длинные густые прямые черные волосы, шелковистые на ощупь… Возможно, ему будет приятно прикасаться к ним. Она вспомнила, что при встрече он всегда ласково гладил ее по голове.

 Девушка взглянула на себя более пристально. Она слишком высока для женщины и знала это, но тело безупречно, а формы округлые, но не полные, благодаря активной жизни, которую она вела. Она провела тонкими руками под грудью и критически оглядела их: круглые, твердые и полные. Она знала, какое значение мужчины придают этой части тела женщины, и с удовлетворением отметила, что грудь хороша. Талия тонкая, бедра стройные, но приятно округлые. Пристальный взгляд Зенобии снова переместился вверх, к лицу, и она стала внимательно всматриваться в него.

 Скулы высокие, нос — совершенно прямой, классической формы, губы — , полные, подбородок — маленький, квадратный и решительный. Самое лучшее, решила она, это глаза. Миндалевидной формы, обрамленные тонкими дугообразными черными бровями и густой бахромой черных ресниц, они были темно-серые с крошечными золотистыми крапинками, напоминавшими листья в зимнем пруду. И становились почти черными, когда она сердилась. В эти глаза невозможно не заглянуть. А заглянув, любой узнал бы все ее секреты.

 — Если он не будет считать тебя самой прекрасной женщиной на свете, значит, он слеп на оба глаза, сестренка! Зенобия отвела глаза от зеркала.

 — Из-за кого я беспокоюсь, так это из-за его любимой наложницы, Акбар. Мужчины из пустыни неравнодушны к белокурым женщинам.

 — Но он не женился на ней! — последовал ответ.

 — Она ведь рабыня, Акбар. Мужчины не женятся на своих рабынях. Они могут любить их, но не женятся на них. А что если он любит ее, а на мне женится только ради наследников? Всю свою жизнь я была окружена любовью, Акбар. Я зачата в великой любви. Я не могу жить без нее! Что если он не любит меня?

 — Но ты ведь не обязана выходить за него замуж, сестренка. Отец сказал, что не станет принуждать тебя.

 — Мне уже почти пятнадцать лет, брат. Большинство девушек моего возраста уже два года как замужем и имеют детей. Я могу и не встретить любовь. Если не за князя Одената, то за кого же мне тогда выходить, Акбар? Кто возьмет в жены образованную женщину? Я часто думаю, не оказали ли мне мать и отец медвежью услугу тем, что учили меня? Возможно, меня стоило учить только тому, что положено знать женщине.

 Она вздохнула и бросилась на ложе.

 Акбар в изумлении уставился на сестру, а потом рассмеялся.

 — Клянусь Юпитером, ты испугалась! Вот уж никогда не думал, что настанет день, когда Зенобия бат Забаай испугается. Но ты действительно испугалась! ты боишься, что не понравишься Оденату, ты боишься этой голубоглазой, золотоволосой проститутки! Зенобия, сестра моя, бедный князь Пальмиры уже наполовину влюблен в тебя. Если ты будешь благосклонна к нему, он станет твоим преданным рабом на всю оставшуюся жизнь. Единственное, чего он желает — это хотя бы небольшого поощрения. Что же касается его наложницы Делиции, он, разумеется, любит ее. Она — добродушное создание, так что ты, конечно, не должна испытывать страх перед этой девчонкой.

 — Она так… Так женственна, а я лучше управляюсь с оружием, чем с флаконами духов!

 — Ты — единственная в своем роде, сестра моя!

 — А тебе понравилась бы такая женщина, как я, Акбар?

 Озабоченность, отражавшаяся на ее юном личике, была так велика, что ему стало обидно за нее.

 — Слишком легкая победа, быть может, и приятна, зато ужасно скучна, сестра моя. Будь с Оденатом такой, какая ты есть на самом деле. Он полюбит тебя!

 Акбар приблизился к ней, наклонился и поцеловал в голову.

 — Хватит размышлять, глупое дитя, лучше приведи себя в порядок для встречи с князем! Скоро я вернусь и сам буду сопровождать тебя в палатку отца на вечернюю трапезу.

 Когда она подняла глаза, он уже ушел, а в палатку входила Баб. «Милая Баб, — с нежностью подумала Зенобия, — с какой радостью она вернется в город!» Баб — служанка ее матери и приехала вместе с Ирис из Александрии. Когда Ирис умерла, она перешла по наследству к Зенобии и продолжала выполнять прежние обязанности. Теперь, с годами, она постарела, и ей все стало труднее переносить тяготы скитаний по пустыне. Она наблюдала любящим взглядом, как старая служанка ходит по палатке, приготавливая для своей хозяйки одежду на вечер.

 — Ах, как была бы рада этому браку твоя милая матушка! — заметила Баб. — Ведь твой сын станет следующим правителем Пальмиры после Одената!

 — По крайней мере, если я выйду за него замуж, — поддразнила ее Зенобия, — ты проведешь свои преклонные годы в городе, а не в пустыне.

 На морщинистом и обветренном лице Баб отразилась минутная обида.

 — Преклонные годы?! И кто же это в преклонных годах, хотела бы я знать? Я служила твоей матери, служу тебе и ожидаю, что когда-нибудь послужу и твоей дочери. Преклонные годы, гм!

 Баб склонилась над кедровым сундуком и достала оттуда мягкую белую хлопковую рубашку и белоснежную тунику.

 — Ты оденешь вот это! — сказала она, протягивая одежду Зенобии.

 Зенобия кивнула и сбросила в плеч короткий черный хитон. Баб взяла маленькую морскую губку и, погрузив ее в душистое масло, провела ею по обнаженному телу своей хозяйки. Девушка расширила ноздри. Она любила этот пряный гиацинтовый аромат. Она вспомнила, как Ирис подарила ей маленький флакончик этого ароматического масла, когда ей исполнилось десять лет. Баб надела на Зенобию сначала рубашку, потом тунику из тончайшего полотна, подвязала ее ремешком из тонкой кожи, украшенным серебряным листиком. Под стать ему на стройные ножки Зенобии были надеты серебряные сандалии.

 Туника без рукавов ниспадала складками от глубокого выреза горловины, обнажая нежные, безупречные груди Зенобии. Баб усадила девушку и долго расчесывала ее длинные черные волосы. Затем заплела их, уложила петлей на голове и скрепила заколкой для волос, украшенной жемчугом и алмазами. Потом подала своей юной хозяйке маленькую шкатулку с драгоценностями. Несколько минут Зенобия пристально осматривала ее содержимое. Наконец вынула резной серебряный браслет, потом гладкий браслет из слоновой кости, окаймленный серебром, браслет из резной слоновой кости и еще один из полированной синей ляпис-лазури и надела их себе на руки. В уши вдела серьги из серебра и ляпис-лазури, а пальцы украсила кольцами — с большой круглой жемчужиной кремового цвета и с вырезанным из синей ляпис-лазури скарабеем.

 Баб кивнула, выразив одобрение по поводу выбора Зенобии, взяла маленькую щеточку и погрузила ее в краску для век. Она осторожно подкрасила глаза девушки, чтобы оттенить их, но губы Зенобии и ее алые щеки не нуждались в краске. Потом девушка достала флакон для духов из слоновой кости и, откупорив его, надушила себя духами с экзотическим гиацинтовым ароматом. Она встала и, взглянув на себя в зеркало, сказала:

 — Ну, кажется, я готова, Баб. Баб захихикала.

 — Он придет в восхищение, любимая моя! Зенобия улыбнулась, но в ее улыбке не было никакого энтузиазма.

 

 Забаай бен Селим любил комфорт. Его палатку установили на невысоком помосте, который для удобства транспортировки разбирался на несколько частей. Пол покрыли толстыми шерстяными коврами красного, синего, золотистого и кремового цветов. Шесты палатки были позолочены, а с потолка свисали изящнейшие латунные и серебряные светильники, в которых горело ароматное масло. Большая палатка была разделена на две части. Меньшая предназначалась для сна и отделялась от основной части ткаными шелковыми персидскими коврами. Обстановка была простая, но богатая: низкие столики из дерева и латуни, сундуки из кедра и множество ярких подушек.

 Кроме князя и отца Зенобии, в палатке присутствовало еще несколько мужчин. Кроме Акбара, она увидела других братьев:

 Гуссейна, Хамида и Селима. Все они были родными братьями Акбара, сыновьями Тамар. Они понимающе усмехнулись при виде Зенобии, и ее щеки залила краска смущения. По необъяснимой причине их самодовольство вызвало волну возмущения в ее сердце и мыслях. Как они смеют вести себя так, будто бы все уже решено?

 — Входи, дочь моя, и садись между нами! — мягко обратился к ней Забаай.

 Он увидел пламя в ее глазах и догадался, что она чем-то недовольна.

 Зенобия спокойно села, опустив глаза. Она злилась на себя за робость, которую вдруг почувствовала. Безмолвные рабы начали подавать еду. Принесли зажаренного молодого козленка, блюдо риса с изюмом. Зенобия пришла в восторг, обнаружив в центре стола целую композицию из фруктов, которых не видела с тех пор, как они уехали из Пальмиры шесть месяцев назад: грозди пурпурного и зеленого винограда, инжир и финики, персики и абрикосы. Легкая довольная улыбка изогнула уголки ее губ, и она протянула руку, чтобы взять абрикос.

 — Ты должна благодарить Одената за столь щедрый подарок, Зенобия! — сказал ее отец.

 — Ты привез эти фрукты из Пальмиры?

 Она взглянула на князя снизу вверх своими дивными глазами, и на мгновение он подумал, что вот-вот утонет в их глубине. Наконец ему удалось обрести дар речи.

 — Я вспомнил, что ты терпеть не можешь пустыню, и подумал, что ты ужасно соскучилась по свежим фруктам.

 — Ты привез их для меня?

 Она вновь почувствовала смущение.

 — Видишь, как легко угодить ей, Оденат? — поддразнил князя Акбар. — Другая потребовала бы изумрудов и рубинов, а моя сестренка довольствуется абрикосами. Для жены — это восхитительное качество.

 — Благодарю тебя за фрукты, мой господин.

 Зенобия вновь умолкла.

 Забаай выглядел озабоченным. Как это непохоже на Зенобию — тиха, застенчива! Он подумал, уж не заболела ли она, и тут вспомнил, что и князь также очень мало говорил во время трапезы. Оба они, и он, и Зенобия, вели себя словно два молодых зверька, впервые посаженных в одну клетку. Они осторожно ходили вокруг Друг друга, изучая и не доверяя. Предводитель бедави улыбнулся про себя, вспомнив, как в юные годы вел себя с каждой новой девушкой — с каждой, кроме Ирис. С Ирис все было иначе. Зенобия, казалось, неохотно разговаривала с молодым князем Оденатом, но ведь нужно учитывать, что ее еще никогда прежде не представляли как невесту.

 Трапеза завершилась сладкими слоеными лепешками из меда и мелко нарубленных орехов. На протяжении всего ужина подавали чудесное греческое вино, и мужчины расслабились, Зенобия пила очень мало и, казалось, была необычайно чувствительна к поддразниванию своих братьев. Обычно она тоже не оставалась в Долгу.

 Наконец, Забаай произнес, как он полагал, довольно бесцеремонно:

 — Дочь моя, сегодня луна взойдет совсем поздно. Звезды прекрасно видны. Возьми с собой Одената и продемонстрируй ему свои познания в астрономии. Вы можете отвезти Зенобию в любое место на этой земле, мой князь, и она сумеет найти дорогу обратно в Пальмиру. Небо укажет ей путь.

 — У меня во дворце есть хорошая обсерватория, — ответил Оденат. — Надеюсь, ты когда-нибудь посетишь ее.

 Он поднялся и, протянув руку, помог Зенобии встать.

 Они вместе вышли из палатки, а в это время позади них Забаай сурово взглянул на своих сыновей и заставил их прекратить свои шуточки. Зенобия и Оденат в молчании прогуливались по лагерю, и девушка украдкой поглядывала на князя из-под длинных ресниц. Она вынуждена была признать, что он действительно очень красив. В отличие от ее отца и братьев, которые носили длинные накидки, Оденат был одет в короткую тунику, раскрашенный кожаный нагрудник и красный военный плащ. Зенобии понравилось его простое и яркое облачение и прочные, практичные сандалии.

 Когда они шли, она заметила, что руки у него мозолистые, сухие и крепкие. «Это хороший признак», — подумала она.

 — Прямо над нами находится планета Венера, — заговорила Зенобия. — Когда я родилась, Венера и Марс были в наибольшем сближении. Халдейский астроном, присутствовавший при моем рождении, предсказал, что мне будет сопутствовать удача и в любви, и на войне.

 — И тебе действительно везло? — спросил он.

 — Мои братья и родители всегда любили меня. Что же касается войны, то о ней я ничего не знаю.

 — Разве ни один молодой человек не заявлял тебе о своей вечной любви?

 Она остановилась и некоторое время размышляла.

 — Некоторые молодые люди глупо суетились вокруг меня. Они вели себя точно так же, как поступают молодые козлы, когда пытаются привлечь внимание желанной козы.

 — Ты хочешь сказать, что они бодаются? — пошутил Оденат. Зенобия усмехнулась.

 — Они делали все что угодно, разве что до этого еще не дошли. Однако я не думаю, что это и есть любовь.

 — Быть может, ты просто не давала им шанса предложить тебе свою любовь, как отказала в этом шансе и мне сегодня вечером?

 Он повернул ее к себе, и они стояли теперь лицом к лицу. Но она застенчиво отвернулась.

 — Посмотри на меня, Зенобия! — мягко приказал он ей.

 — Не могу! — прошептала она.

 — Что?

 И он снова стал поддразнивать ее.

 — Неужели девушка, которая командует отрядом воинов, не может взглянуть на мужчину, который любит ее? Я ведь не съем тебя, Зенобия! По крайней мере до сих пор еще не съел! Взгляни же на меня, мой цветок! Погляди же в глаза князя, который положит свое сердце к твоим ногам!

 Он ваял ее за подбородок и приподнял голову. Их глаза встретились. Зенобия задрожала, хотя ночь была теплой.

 Своими изящными пальцами Оденат с нежностью исследовал ее лицо: очертил контур ее подбородка, коснулся кончиками пальцев высоких скул, провел ими вниз по носу и губам.

 — Твоя кожа подобна лепестку розы, мой цветок! — проговорил он глубоким и страстным голосом.

 Зенобия уставилась в землю. Она подумала, что вот-вот упадет в обморок. Казалось, она не может отдышаться. Но когда она неуверенно покачнулась, он протянул к ней свои руки и привлек ее к себе. Она и понятия не имела о том, какой соблазнительной казалась князю со своими влажными коралловыми губками, слегка раскрывшимися, и широко открытыми темно-серыми глазами. Ее искренняя наивность мучила его, возбуждала страсть. Однако Оденат сохранял контроль над своими желаниями. «Как легко можно овладеть ею в эту минуту», — подумал он. Как легко опустить ее на песок! Какое наслаждение получил бы он, научив эту прелестную девушку искусству любви! Но какой-то глубокий инстинкт предостерегал его, что время для этого еще не пришло.

 Он крепко сжал ее в объятиях и сказал голосом, который, как он надеялся, снова стал спокойным:

 — Мы узнаем друг друга, мой маленький цветок! Тебе сказали, что я хочу взять тебя в жены. Но я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты станешь моей женой и это принесет тебе печаль, то пусть лучше этого не будет! Ты окажешь мне честь, если проведешь это лето в моем дворце. Тогда мы сможем получше узнать Друг друга в кругу наших семей и под их покровительством.

 — Я… я должна спросить у отца, — мягко ответила она.

 — Уверен, Забаай бен Селим согласится.

 Он выпустил ее из своих объятий, взял за руку и повернул обратно к лагерю. Проводив ее до палатки, он учтиво поклонился и пожелал ей спокойной ночи.

 Смущенная Зенобия прошла в свое жилище. Ночная пустыня становилась прохладной, и Баб дремала, сидя возле жаровни. При виде нее Зенобия почувствовала облегчение, — у нее не было желания разговаривать, хотелось побыть какое-то время одной в тишине и подумать. Князь Оденат пробудил в ней какое-то чувство, но она не была уверена, что это и есть та самая любовь, которая возникает между мужчиной и женщиной. Да и откуда ей знать это? Ведь она никогда еще не испытывала любви. Зенобия вздохнула так глубоко, что Баб вздрогнула и проснулась.

 — Ты вернулась, дитя мое? Старуха медленно поднялась на ноги.

 — Позволь мне помочь тебе приготовиться ко сну. Ты провела приятный вечер? Гуляла с князем? Целовал ли он тебя? Зенобия рассмеялась.

 — Как много вопросов. Баб! Да, вечер был приятным, но князь не целовал меня, хотя, думаю, был момент, когда он мог это сделать.

 — И ты не ударила его, как поступала с молодыми людьми из своего племени? — беспокойно спросила Баб.

 — Нет, я не сделала этого, и даже если бы он попытался поцеловать меня, не стала бы сопротивляться.

 Старая женщина удовлетворенно кивнула. Князь, очевидно, старался завоевать расположение ее милой девочки, и это хорошо. Вероятно, он чувствительный мужчина, и это тоже похвально. Зенобию, этого маленького шершня, можно завоевать только медоточивым убеждением. Сила была бы пагубна.

 Баб помогла своей юной хозяйке раздеться и уложила ее в постель.

 — Спокойной ночи, дитя мое! — сказала она и, наклонившись, поцеловала девушку в лоб.

 — Он хочет, чтобы я провела лето у него во дворце, Баб. Как ты думаешь, отец согласится на это?

 — Конечно согласится! А теперь засыпай, моя дорогая, и пусть тебе снятся прекрасные сны о твоем красивом князе!

 — Спокойной ночи. Баб, — последовал ответ.

 

 На следующий день, к полудню они снялись с лагеря и отправились в обратный путь в великий город-оазис. Князь ехал рядом с Зенобией, которая в седле оказалась куда более разговорчивой, чем накануне вечером. Два дня спустя показался город, и к тому времени они постепенно стали друзьями. Князь расстался с караваном Забаая бен Селима возле его дома и поехал дальше, к своему дворцу, чтобы подготовиться к визиту Зенобии.

 Его приветствовала его мать, персидская княжна Аль-Зена. Слово «Аль-Зена» на персидском означало «женщина»— самая женственная женщина, воплощающая красоту, любовь и верность. Изящная мать Одената олицетворяла собой все эти качества. Она была невысокого роста, зато весьма царственна. Ее кожа была бела как снег, а волосы и глаза — черны как ночь. Аль-Зена любила своего сына, свое единственное дитя, больше всего на свете. Но это была женщина с сильной волей, не желавшая иметь серьезных соперников, претендующих на внимание ее сына. Она презирала Пальмиру и всегда сравнивала ее, отнюдь не в ее пользу, со своими любимыми персидскими городами. Вследствие этого она была непопулярна среди жителей Пальмиры, хотя ее сын, который любил и защищал свой город, пользовался любовью граждан.

 Она узнала, что Оденат вернулся, прежде, чем он въехал в ворота дворца, но ждала, когда он сам придет к ней. Проходя через прихожую, она бросила взгляд на свое отражение в серебряном зеркале. То, что она увидела, успокоило. Она все еще прекрасна. Лицо гладкое, без морщин, черные, как полночь, волосы не тронула седина, глаза ясные. Она носила одежду по парфянской моде: вишневые шаровары, бледно-розовую блузу без рукавов, вишневую тунику с длинными рукавами, вышитую золотой нитью и украшенную маленькими жемчужинами. На ногах у нее были сандалии из покрытой позолотой кожи. Ее волосы собраны высоко на голове и образовывали целое сооружение из кос и локонов, украшенное мерцающими гранатами.

 Войдя в комнату, она заметила в глазах Одената восхищение, и это было ей приятно.

 — Оденат, любимый мой! Мне не хватало тебя! Где же ты был эти дни? — произнесла она своеобразным хрипловатым голосом, являвшим собой разительный контраст с ее женственной внешностью, и обняла сына.

 Он улыбнулся и увлек ее за собой на покрытую подушками скамью.

 — Я был в пустыне, мама, в лагере моего двоюродного брата, Забаая бен Селима. Я пригласил его дочь Зенобию провести лето здесь, в нашем дворце.

 Аль-Зена ощутила неприятный холодок, а ее сын довольно уверенно продолжал:

 — Я хотел бы жениться на Зенобии, но она еще молода и колеблется. Я подумал, что если бы она провела лето здесь и получше узнала нас, то не чувствовала бы себя так неуверенно. Хотя ее отец может приказать ей выйти за меня замуж, для меня гораздо предпочтительнее, чтобы она сама захотела этого.

 Аль-Зена была не подготовлена к новости, которую сообщил ей сын. Ей нужно время, чтобы подумать. Однако она сказала то, что казалось ей совершенно очевидным:

 — Оденат, ведь у тебя впереди еще предостаточно времени, чтобы жениться. К чему такая спешка?

 — Но, мама, ведь мне уже двадцать пять лет! Мне нужны наследники!

 — А как же дети Делиции?

 — Они — мои сыновья, но они не могут быть моими наследниками. Ведь они — дети рабыни, наложницы. Ты же все это знаешь, мама. Знаешь, что когда-нибудь я должен жениться.

 — Но ведь не на девушке из племени бедави! Оденат, неужели ты не мог придумать ничего получше?

 — Зенобия — только наполовину бедави, как и я сам, мама. Он улыбнулся ей немного печально. Он прекрасно знал о ее чрезвычайно развитом собственническом чувстве, хотя она считала, что он и не подозревает об этом.

 — Ее мать — прямой потомок царицы Клеопатры, а сама Зенобия — прекрасная и умная девушка. Я хочу, чтобы она стала мой женой, и она будет ею!

 Аль-Зена попробовала взять другой курс, который дал бы ей время поразмыслить.

 — Разумеется, сын мой, я забочусь только о твоем счастье! Несчастная Делиция! Сердце ее будет разбито, когда она узнает, что ей придется уступить другой место в твоем сердце!

 — У Делиции нет никаких иллюзий относительно ее места в моей жизни! — резко возразил Оденат. — Ты ведь позаботишься о том, чтобы Зенобию хорошо приняли здесь, не правда ли, мама?

 — Раз уж ты так решительно настроен взять ее в жены, сын мой, я буду обращаться с ней как с собственной дочерью, — ответила Аль-Зена.

 Оденат поднялся и поцеловал мать.

 — А больше я ничего и не прошу у тебя! — сказал он и оставил ее, чтобы навестить свою любимую наложницу Делицию.

 Как только он ушел, Аль-Зена схватила фарфоровую вазу и в припадке ярости швырнула ее на пол. Жена! О боги, она так надеялась, что ей удастся предотвратить это! Наследники! Ему нужны наследники для этого города, этой навозной кучи! Пальмира, как бы она ни хвасталась тем, что ее основал царь Соломон, не может сравниться с ее любимыми древними персидскими городами, царством культуры и знаний. Это место, где она находилась в ссылке на протяжении прошедших двадцати шести лет, не что иное, как навозная куча посреди пустыни! Ну что же, ведь пока он еще не женился! Быть может, если она поработает как следует над этой маленькой дурочкой Делицией… Если Оденат желает девушку-бедави, что ж, пусть соединится с ней! Но взять ее в жены?! Никогда!

 

 Делиция тепло приветствовала своего хозяина. Она прижалась к нему всем телом и подняла лицо для поцелуя.

 — Добро пожаловать, мой господин! Мне очень не хватало тебя, и твоим сыновьям — тоже.

 Он поцеловал ее нежным, но бесстрастным поцелуем. Она — очень милая девушка, но уже давно наскучила ему.

 — Вы все здоровы? — спросил он.

 — О да, мой господин! Правда, Верн упал и сильно оцарапал колено. Ты же знаешь, ему обязательно хочется делать все то, что делает его брат Лин, хотя тот старше.

 Уткнувшись в его ухо, она увлекла его на ложе и сама опустилась вместе с ним.

 — Ночи без тебя так длинны, мой господин!

 Его переполнил запах ее духов — запах гортензии, и он вдруг почувствовал, что пресытился им.

 Он снял ее пухлые ручки со своей шеи и сел. У него не было желания заниматься с ней любовью. Он с удивлением осознал, что не желает заниматься любовью ни с одной из женщин из своего гарема.

 Он сказал:

 — Делиция, я скоро женюсь. Через несколько дней Зенобия бат Забаай, единственная дочь моего двоюродного брата, приедет сюда, чтобы погостить в нашем дворце. Она станет моей женой, а ее дети — моими наследниками.

 — Ее дети — твоими наследниками? А как же мои сыновья?

 Ведь они и твои сыновья тоже!

 — Ты, разумеется, знала, что дети наложницы не могут наследовать трон Пальмиры.

 — Но ведь твоя мать сказала, что мои сыновья — твои наследники!

 — Не моей матери это решать! Она — персиянка! Когда она вышла замуж за моего отца, ей следовало бы стать гражданкой Пальмиры, однако она не сделала этого. Она провела здесь всю свою жизнь, всячески принижая мое царство, и ни разу не побеспокоилась о том, чтобы узнать его обычаи. Если бы я последовал ее примеру, она сделала бы из меня самого ненавистного правителя из всех, кто когда-либо правил Пальмирой. Но, к счастью, я последовал примеру своего отца, и он предостерегал меня, чтобы я никогда не женился на чужеземке и моих сыновей не учили ненавидеть то, что достанется им в наследство. Закон говорит об этом ясно, Делиция. Дети наложницы не могут получить в наследство царство Пальмиру.

 — Но ведь ты можешь изменить закон, мой господин, не правда ли?

 — Я не сделаю этого, — спокойно ответил он. — Твои сыновья — хорошие мальчики, но они наполовину греки. А мы с Зенобией оба из племени бедави, и наши сыновья тоже будут бедави.

 — Ты ведь наполовину перс! — упрекала его Делиция, — а мать твоей драгоценной невесты, насколько я помню, гречанка из Александрии!

 — Но мы выросли здесь, в Пальмире, и прежде всего мы — дети своих отцов. А наши отцы — бедави.

 — Но если следовать этой логике, наши с тобой сыновья — тоже бедави! — возразила она.

 Оденат испытал одновременно раздражение и грусть. Ему не хотелось обижать Делицию, но она не оставляла ему выбора. Он молча проклинал свою мать за то, что она осмелилась заронить в женщине напрасные надежды. Теперь он окончательно понял, почему Аль-Зена поощряла его связь с бедной Делицией, хотя всегда ненавидела женщин из его гарема — ненавидела и, как он теперь осознал, одновременно боялась. Он вздохнул и спросил:

 — Кто были твои родители, Делиция?

 — Мои родители? Но какое отношение ко всему этому имеют мои родители?

 — Ответь мне! Кто были твои родители? Его голос теперь звучал резко.

 — Не знаю! — раздраженно ответила она. — Я не помню их, потому что была совсем маленькой, когда меня забрали.

 — Они были вольноотпущенными?

 — Не знаю.

 — Расскажи мне о твоих самых ранних воспоминаниях. Подумай и скажи, что прежде всего ты вспоминаешь из своей жизни.

 Она наморщила брови и в течение нескольких минут хранила молчание. Потом заговорила:

 — Самое первое, что могу припомнить, — это как меня угощали леденцами в публичном доме в Афинах. Я была еще совсем маленькая, года четыре, не больше. Мужчины, бывало, сажали меня к себе на колени, сжимали в объятиях и называли меня своей хорошенькой и прелестной малышкой.

 — Когда я купил тебя, ты не была девственницей! — сказал он.

 — Конечно, нет! — ответила она. — Мою девственность продали на аукционе в Дамаске, когда мне было одиннадцать лет. Я сделала своего хозяина очень богатым человеком, потому что никогда еще ни за одну девственницу он не получал такую высокую цену.

 — Потом ты в течение трех лет была проституткой, и я выкупил тебя у госпожи Раби.

 — Да, это так. Но почему ты расспрашиваешь меня об этом? Ведь когда ты купил меня, ты знал, кем я была.

 — Да, Делиция, знал. Ты неглупая женщина. Подумай, ты не знаешь своих родителей, не знаешь, кто были твои предки, не знаешь даже, откуда ты родом. Прежде чем я купил тебя, ты была профессиональной проституткой. В тот день, когда я приобрел тебя, ты давала представление перед всей Пальмирой! Как же я могу сделать наследниками сыновей такой женщины, как ты? Законы этого города — это законы самого Соломона! Моя жена должна быть безупречна, а предки моих сыновей должны быть подтверждены документально на сотни поколений назад, и все должны знать и видеть это. У следующего правителя Пальмиры должна быть прекрасная родословная.

 Он обнял ее и поцеловал макушку ее золотистой головки.

 — Я знаю, ты понимаешь меня, Делиция!

 — Значит, ты женишься только для того, чтобы иметь законных наследников?

 В голосе Делиции послышались нотки надежды, и Оденат почувствовал себя обязанным развеять и эту надежду.

 — Я женюсь по любви, Делиция. Я всегда был честен с тобой. Я купил тебя, чтобы расстроить планы римского губернатора, который удовлетворил бы свою страсть к тебе, а потом отослал бы тебя обратно к госпоже Раби, где ты провела бы остаток своей очень недолгой юности, удовлетворяя каждую ночь множество любовников. А вместо этого я купил тебя и сделал своей наложницей. У тебя было в этом мире все, чего ты желала, и даже больше. Ты живешь в почете и безопасности, избавлена от нужды, и так будет всегда, до конца твоих дней, если, конечно, ты не вызовешь мое недовольство.

 Его последние слова прозвучали как мягкое предостережение.

 — Но что же будет с моими сыновьями? Если они — не твои наследники, то что же будет с ними? — спросила Делиция.

 — Их воспитают так, чтобы они служили Пальмире, мне и моему преемнику. Они — повелители в этом городе. Твои сыновья — и мои сыновья тоже, и им ничто не угрожает.

 — Даже со стороны Зенобии бат Забаай? — со злостью спросила она.

 — С какой стати Зенобия будет желать зла твоим сыновьям?

 Ты глупа, моя милая, и озлоблена из-за постигшего тебя разочарования. Но вспомни-ка, ведь ни я, ни Зенобия не говорили тебе, что твои сыновья унаследуют мое царство. Если ты злишься, Делиция, то направь свой гнев против той, которая заслужила это. Направь его против моей матери, ведь именно она ввела тебя в заблуждение!

 Белая кожа Делиции от ярости покрылась красными пятнами.

 Оденат прав. Именно Аль-Зена заставила ее поверить, что ее дети получат в наследство маленькое царство своего отца. Делиция неглупая женщина и, поразмыслив, пришла к выводу, что ей и в самом деле повезло. Ее не только спасли от жизни бесправной проститутки, но и ее сыновья — гарантия того, что она будет по-прежнему сохранять свое вполне приличное положение. Какой же дурочкой она будет, если разрушит все это только из-за того, что следующими правителями Пальмиры будут еще не рожденные дети другой женщины!

 Она чувствовала, что уже надоела своему хозяину. «Что ж, — решила Делиция. — Я в безопасности, и мои сыновья тоже. Я даже подружусь с Зенобией бат Забаай. Это, несомненно, не понравится этой старой кошке Аль-Зене».

 Делиция улыбнулась. Ее дыхание снова стало ровным. Ее охватило предвкушение того наслаждения, которое она испытает, когда заставит сердиться мать Одената.

 — Чему же ты улыбаешься, любимая?

 — Я улыбаюсь, потому что ты прав, мой господин, я и вправду совсем глупая. С твоего позволения, я буду приветствовать Зенобию бат Забаай как твою супругу и княжну.

 Оденат улыбнулся ей в ответ.

 — Я знал, любовь моя, что стоит тебе поразмыслить, и твой ум и врожденное здравомыслие проявят себя.

 Он встал и снова поцеловал макушку ее белокурой головки.

 — Я увижусь с мальчиками позже, любовь моя. Сейчас мне надо подготовить дворец к приезду Зенобии. Мне так хочется, чтобы ей у нас понравилось.

 Изящно приподняв прекрасные брови, Делиция наблюдала, как Оденат уходит из ее апартаментов. Должно быть, Оденат и вправду влюблен, раз так волнуется из-за всяких мелочей. Наверное, Зенобия бат Забаай уже не похожа на того худенького ребенка с мрачными глазами, который четыре года назад сидел и бесстрастно наблюдал за умирающим человеком. Делиция пожала плечами. Она уйдет в сторону от этих дворцовых интриг! Пусть маленькая бедави сама разбирается!

 На следующий день после полудня Зенобия въехала во дворцовый сад на своем верблюде. В этот час большинство граждан дремало в прохладе. У нее не было желания привлекать внимание к своему визиту.

 Аль-Зена холодно наблюдала, как Оденат помог закутанной в плащ девушке слезть с верблюда. Она откинула капюшон, и Аль-Зена увидела прекрасное лицо.

 — Мой господин! — тихо произнесла Зенобия, наклонив голову в знак приветствия.

 — Добро пожаловать в мой дом, Зенобия! — сказал он в ответ. — Надеюсь, скоро он станет и твоим домом, мой цветок! Зенобия покраснела от смущения, и ее бледно-золотистая кожа залилась персиковым румянцем.

 — Все будет так, как пожелают боги, мой господин.

 Князь повернулся к Аль-Зене и вывел ее вперед.

 — Это моя мать, Зенобия, — сказал он.

 — Это большая честь для меня, моя госпожа!

 — Добро пожаловать во дворец, моя… — Аль-Зена пыталась подыскать нужное слово. — ..мое дитя! Надеюсь, твое пребывание здесь будет счастливым!

 — Спасибо, госпожа! — учтиво ответила Зенобия. Несколько минут спустя ее устроили в комфортабельных апартаментах вместе с Баб, которая деловито распаковывала вещи и болтала. Баб приехала во дворец на несколько часов раньше Зенобии.

 — Вот дворец, так дворец! — восторгалась Баб. — Большой, с прекрасным садом, а комнаты какие просторные! Кажется, здесь множество рабов, чтобы прислуживать нам. Надеюсь, кормят здесь прилично.

 — Тише, Баб! Даже твое благоразумие не может сдержать твой язык!

 Баб усмехнулась и продолжала распаковывать и раскладывать одежду Зенобии.

 — Не уверена, что твои наряды достаточно элегантны для этого дворца. Нам следовало бы приехать сюда позже. Тогда у нас было бы время, чтобы сшить для тебя новые туалеты.

 — Ты уж слишком беспокоишься, старушка! — поддразнивала ее девушка. — Либо я нравлюсь князю, либо нет. А если не нравлюсь ему, то сколько бы красивых перышек у меня ни было, это мне не поможет!

 — Но не сам князь внушает мне беспокойство, а его мать! — Баб понизила голос. — Я слышала, что она очень несчастна из-за того, что он собрался жениться. Она надеялась, что он удовольствуется своей наложницей Делицией. Говорят, что княжна Аль-Зена — очень своевольная и властная женщина.

 — Она настроена именно против меня, Баб, или вообще против любой девушки?

 — И то, и другое, моя малышка! — ответила Баб.

 Они с Зенобией всегда были честны друг с другом. На мгновение Зенобия задумалась, а потом снова заговорила:

 — Самый лучший способ найти общий язык с этой госпожой, как я думаю, — это изображать саму сладость. Как сможет она обвинять меня в дурных манерах?

 Зенобия усмехнулась.

 — А как ты будешь вести себя с его наложницей, дитя мое? Ведь нельзя жить в одном дворце и никогда не встречаться!

 — У меня нет сомнений, что мы будем встречаться, но когда это случится, я подружусь с ней.

 — Зенобия!

 Баб была потрясена.

 — У меня нет выбора. Баб! Если я выйду замуж за Одената, я должна стать ему помощницей, а не помехой. Как же мы сможем успешно править Пальмирой, если в нашем собственном доме разгорится война. Допусти я это, он сначала испытает беспокойство, а потом обидится на меня. Нет, я должна одержать верх над ними обеими — над его матерью и над Делицией.

 Она улыбнулась Баб.

 — Не беспокойся, я не забуду о том, во что меня вовлекли, но сейчас мне хотелось бы принять ванну. Не сомневаюсь, что такая простая вещь доступна мне в таком чудесном месте!

 — Конечно, деточка! Все для тебя уже подготовлено! Идем, идем!

 Баб взяла свою хозяйку за руку и повела ее в выложенную кафелем купальню, где воздух уже наполнял гиацинтовый аромат духов Зенобии. Полдюжины черных девушек-рабынь ожидали гостью. Зенобия, бросив взгляд на восхитительно глубокий купальный бассейн, в восторге сбросила свои запыленные одежды и вошла в теплую воду. Ее округлые, полные груди и длинные ноги тотчас же были замечены двумя шпионками, которых подослали в ее апартаменты Аль-Зена и Делиция.

 Когда Зенобия выкупалась, Баб завернула ее в мягкий хлопковый халат. После этого девушка прилегла, чтобы отдохнуть до вечерней трапезы. Ее утомили сборы и волнения. В тот вечер ей предстояло встретиться с Аль-Зеной и, может быть, столкнуться лицом к лицу с прекрасной наложницей Делицией. Однако, несмотря на все свои страхи, Зенобия спала глубоким невинным сном юности.

 Проснувшись, она прошла через комнату и вышла в открытый портик. Внизу раскинулся окруженный стеной сад, а выше, словно богатая трапеза на столе пустыни, расстилалась Пальмира. Фонари уже зажгли, и синие сумерки быстро переходили в черную ночь. Слабый ветерок доносил запах чего-то столь неуловимого, что даже Зенобия со своим острым обонянием не могла уловить, что это было. Она чувствовала себя расслабленной, но была уверена — в этот вечер она не потеряет контроль над собой.

 — Ты уже проснулась?

 Зенобия обернулась и вошла в комнату.

 — Да, проснулась. Баб.

 — Тебе следовало бы позвать меня! — проворчала старуха.

 — Мне хотелось побыть минутку одной.

 — Гм! — послышалось в ответ.

 И все же Баб поняла ее.

 Белая туника без рукавов с низким вырезом — совсем простой наряд. Зенобия улыбнулась про себя. Невинностью своего платья она подчеркнет разницу между собой и матерью Одената.

 — Оставь волосы распущенными! — попросила она.

 Баб кивнула и, расчесав длинные густые локоны Зенобии, закрепила их простой белой ленточкой, вышитой крошечными жемчужинками.

 Зенобия взяла свою шкатулку с драгоценностями и достала из нее большую золотисто-кремовую жемчужину в форме слезинки на тоненькой золотой цепочке. Она повесила ее себе на шею, и жемчужина приютилась между юными грудями девушки — один соблазн между двумя соблазнами-близнецами. Дополняя ее, из ушей Зенобии свисали гроздья жемчужин на золотых проволочках. Браслеты из украшенного резьбой розового коралла и тонкие золотые проволочки с нанизанными на них жемчужинами охватывали запястья. Круглая жемчужина, оправленная в золото, украшала ее руку, привлекая внимание к длинным пальцам с отполированными ногтями.

 Баб кивнула, выражая одобрение, когда Зенобия надушилась своими любимыми духами, — Ты — само совершенство, дитя мое! Ты затмишь и ату старую ведьму, и наложницу-гречанку!

 Едва эти слова слетели с уст Баб, поспешно вошла одна из чернокожих девушек-рабынь и объявила:

 — Пришел евнух, чтобы сопровождать госпожу в трапезную.

 Легонько кивнув Баб, Зенобия последовала за девушкой и за евнухом. Они шли по обширному дворцу так быстро, что у нее едва хватало время, чтобы замечать что-либо по пути. Однако девушка-рабыня выразилась не правильно, так как то место, куда они шли, было не трапезным залом, а скорее семейной столовой. Аль-Зена, одетая в зелено-золотые одежды, была уже там. Она полулежала на диване. Рядом с ней сидела прелестная белокожая блондинка, одетая также по парфянской моде, но ее одежда была небесно-голубого цвета и вышита серебром.

 — Зенобия, дитя мое! — замурлыкала Аль-Зена. — Это — госпожа Делиция!

 — Добрый вечер! — ласково ответила Зенобия.

 Аль-Зена несколько смутилась, так как девушка не выказала ни огорчения, ни гнева по поводу присутствия Делиции. Либо она абсолютно бесчувственна, либо чрезвычайно глупа, либо очень умна. Аль-Зена не могла определить, что именно, и ей пришлось сделать паузу. Она подозрительно рассматривала Зенобию, пока та усаживалась на место, которое ей указали. Потом Зенобия повернулась у Делиции со словами:

 — Я знаю, у вас двое сыновей. Какая вы счастливая! Надеюсь, и я когда-нибудь стану матерью сыновей!

 Аль-Зена с трудом проглотила вино, пролив часть его себе на платье. Она послала служанку поскорее принести воду. Зенобия озабоченно заворковала:

 — Ах, вы пролили вино! Надеюсь, оно не оставит пятна на вашей тунике!

 Делиция разглядывала будущую жену Одената из-под густо накрашенных ресниц и выдавила усмешку. Эта маленькая бедави мудро ведет себя с Аль-Зеной и готова вести с ней борьбу! Делиция видела, что Аль-Зена еще не составила окончательного мнения о характере и уме девушки. Она воспользовалась возможностью оценить свою соперницу и вздохнула. Девушка просто красавица! Делиция подумала, что рядом с ней она кажется неинтересной.

 Рабыня суетливо оттирала тунику Аль-Зены, когда в комнату вошел князь Пальмиры. Он окинул взглядом трех женщин и резко спросил:

 — Делиция, что ты делаешь здесь?

 — А разве ты не пригласил меня, мой господин? Твоя мать сказала мне, что сегодня вечером я должна прийти на ужин.

 — Тебя не приглашали! — послышался ледяной ответ. — Пожалуйста, вернись в свои комнаты!

 Пораженная Делиция встала, и Зенобия в то же мгновение поняла — мать Одената использовала эту женщину как пешку в своей игре.

 — Пожалуйста, мой господин князь, не отсылай госпожу Делицию прочь! Я получила такое удовольствие от ее общества! — попросила Зенобия.

 — Это не огорчает тебя, мой цветок? Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя несчастной.

 — Мы с Делицией — ровесницы, а скоро станем подругами, я знаю. Пожалуйста, мой господин князь!

 И Зенобия положила ладонь на его руку. Под ее взглядом Оденат так и таял. Он чувствовал, как сильно бьется его сердце.

 — Что ж, если это приятно тебе, мой цветок, то Делиция может остаться! — грубовато ответил он.

 Однако, произнося эти слова, он так хотел, чтобы в комнате не было ни Делиции, ни его матери! Тогда он смог бы поцеловать эти восхитительные губы, которые, казалось, с таким очарованием молили его об этом. Он нетерпеливо подал знак рабу, чтобы тот наполнил вином его бокал.

 — Спасибо тебе, господин князь! — мягко произнесла Зенобия.

 Аль-Зена чуть зубами не скрежетала от разочарования. Он влюблен! Да будут прокляты боги! Ее сын влюбился и не способен рассуждать! Однако если бы ей удалось показать ему, какое неподходящее для него создание эта девчушка, тогда Оденат, возможно, прислушается к голосу разума. Подумать только, девушка-бедави — княгиня Пальмиры! Никогда!

 Трапеза оказалась довольно незамысловатой и началась с артишоков в оливковом масле и эстрагоновом уксусе. За ними последовали ягненок, жареный дрозд на спарже, зеленые бобы и молодая капуста. Завершился ужин персиками и зеленым виноградом. Князь не мог оторвать взгляд от Зенобии, вызывая этим ужас у своей матери и чувство смиренной покорности у Делиции. Зенобия с аппетитом ела превосходно приготовленные блюда, в то время как все остальные почти не притронулись к еде.

 После завершающего блюда посуду со стола убрали и вновь наполнили бокалы вином. В зал вошли танцовщицы и менестрели. Делиция видела, как отчаянно желал Оденат остаться наедине с этой красивой девушкой, которую хотел взять в жены. Поэтому, как только танцовщицы выбежали из столовой, она поднялась и сказала:

 — Позволь мне удалиться, мой господин. Я очень устала.

 Князь благодарно улыбнулся ей и кивнул. Делиция поклонилась Аль-Зене и Зенобии и вышла из комнаты. Еще несколько минут они сидели о молчании, откинувшись на свои ложа. Оденат ждал, когда его мать, наконец, удалится. Когда стало ясно, что она не собирается делать этого, он встал и, протянув Зенобии руку, сказал:

 — Идем! Мои сады по праву считаются прекрасными. Ты извинишь нас, мама? Полагаю, теперь ты пожелаешь удалиться, ведь уже совсем поздно.

 Зенобия вложила свою руку в руку князя и поднялась.

 — Мне очень хотелось бы посмотреть твои сады, мой господин князь!

 Даже не обернувшись на Аль-Зену, Оденат увлек Зенобию в обширный затемненный сад. Тут и там вдоль дорожек пылали факелы, однако разогнать мрак ночи не могли. Зенобия не удержалась и усмехнулась.

 — Надеюсь, ты знаешь, куда идешь! Мне не хотелось бы закончить свою жизнь в пруду с рыбой! — поддразнила она. Оденат остановился и, повернув ее к себе, заглянул в лицо.

 — Я хочу поцеловать тебя! — пылко произнес он. Какой прекрасной казалась она ему при свете факелов, мерцавших, словно расплавленное золото!

 — Что?

 Ее сердце бешено застучало, она почувствовала панический страх. Затем робко заглянула в его красивое лицо, и ее глаза слегка расширились от удивления.

 — Я хочу поцеловать тебя! — повторил он. — Если бы н? твоем месте была какая-нибудь другая девушка, я бы даже не стал спрашивать разрешения!

 — Ax! — воскликнула она.

 Ее голос вдруг стал совсем слабым, и когда Оденат взглянул на нее, по ее лицу разлилась медленная улыбка.

 — Ты — словно свежий ветерок, который проносится через город на закате, мой цветок!

 Его рука соскользнула с ее плеча и обвила ее тонкую талию. Он крепко прижал ее к себе. Другая рука заскользила вверх по ее шее и лицу и запуталась в черном как смоль шелке ее волос. Он опустил свою темноволосую голову, его губы легко и быстро касались ее губ, распространяя по ее телу быстрые волны дрожи. Она отчаянно боролась сама с собой, пытаясь вернуть контроль над своими чувствами.

 — Зенобия!

 Его голос ласкал ее слух, и она задрожала. Что он делает с ней? Почему звук его голоса, произносящего ее имя, заставляет ее задыхаться?

 — Зенобия!

 Она почувствовала, как ослабли ее ноги, и чуть не упала в охватывавшее ее кольцо его рук. В течение короткого мгновения он вглядывался в ее лицо, а потом быстро наклонился, и их губы слились.

 Его губы были теплыми, гладкими и твердыми. Зенобия, хотя и была наивна в том, что касалось поцелуев, все же почувствовала его сдержанность. Он поцеловал ее мягко и с величайшей нежностью. Казалось, его губы вытягивали из ее неискушенного тела самую суть ее существа. Она почувствовала, как из самой ее глубины поднимается страстное желание. Она неистово желала чего-то, но сама не знала, чего именно. По прошествии некоторого времени, которое показалось ей вечностью, он наконец оторвался от ее губ, и она пролепетала:

 — Еще!

 Он взглянул на нее, и его карие глаза стали почти прозрачными от страсти.

 — Ах, Зенобия, ты возбудила меня! — тихо сказал он и снова поцеловал ее.

 На этот раз его поцелуй был уже не таким мягким, но она не испытывала страха, а только отчаянное желание познать нечто большее. Он разомкнул ее губы, и его язык стал исследовать бархатистую нежность ее рта, словно что-то искал. Она чего-то хотела, сама не зная, чего именно. Она восхитительно дрожала, когда он в течение некоторого времени сосал ее маленький язычок. Потом придвинулась ближе к нему, и ее груди напряглись.

 С нетерпеливым стоном от оттолкнул ее от себя.

 — Ты еще так молода, мой цветок! — мягко произнес он.

 Это звучало почти как упрек.

 — Я неприятна тебе? — спросила она.

 Она огорчилась, и он заметил это.

 — Идем!

 Он взял ее за руку, и они снова отправились гулять по темному саду.

 — Нет, ты очень нравишься мне. Я еле сдерживаю себя, так мне хочется любить тебя.

 — Тогда давай полюбим друг друга! — простодушно ответила она. — Я еще никогда прежде не была с мужчиной, но и Тамар, и Баб говорили, что то, что происходит между мужчиной и женщиной, вполне естественно. Я не боюсь, мой господин князь!

 Он улыбнулся ей в темноте. — Думаю, ни одна женщина не станет заниматься любовью с мужчиной, которого она не любит, к которому не испытывает чувств. Это безнравственно, мой цветок. Я никогда не делал этого с женщиной, которая совсем не любила меня. В этот вечер чувственная сторона твоей натуры едва лишь пробудилась, и ты страстно стремишься познать больше. Но ты еще не знаешь меня, Зенобия. Придет время и для плотских радостей, обещаю тебе!

 — Ты заставляешь меня чувствовать себя ребенком! И она надула губки.

 — А ты и есть ребенок! — ответил он. — Но наступит ночь, когда мы с тобой будем любить друг друга, и тогда, Зенобия, я сделаю тебя женщиной, полностью осознающей могущество своей страсти.

 Она вздохнула.

 — Значит, мне придется довольствоваться твоими суждениями, потому что сама я ничего не знаю о таких вещах. Оденат тихо засмеялся.

 — Полагаю, мне следует наслаждаться твоей покорностью. Я подозреваю, что ты редко уступаешь кому-либо.

 — Я знаю, что я не такая, как другие женщины, — сказала она, защищаясь. — Если я действительно нужна тебе, мой господин князь, ты должен принять меня такой, какая я есть. Не знаю, смогу ли я измениться, даже если сама захочу этого.

 — Ты мне нужна такая, как есть, несмотря на то что у моего цветка пустыни есть шипы, как я подозреваю.

 Он на минуту остановился, повернул ее к себе и снова поцеловал.

 — Пожалуйста, научись любить меня, Зенобия! Я сгораю от желания любить тебя!

 — Любить меня или заниматься со мной любовью? — спросила она.

 — И то, и другое! — признался он.

 В ответ она подарила ему быстрый поцелуй.

 — Ты честный человек, — сказала она. — Думаю, мы сможем стать друзьями, а друзья, как мне говорили, становятся самыми лучшими любовниками.

 Эти слова доставили Оденату удовольствие. Она совершенно серьезна, и он еще никогда не встречал женщину, которая была бы так восхитительно интересна.

 — Почему ты не называешь меня по имени, Зенобия? — спросил он. — Ты называешь меня «мой господин князь», но никогда не произносишь мое имя.

 — Ты ведь не давал мне разрешения называть тебя по имени, мой господин князь. Я всего лишь простая девушка из племени бедави, но я знаю, как себя вести.

 Она замолчала, и он разглядел в темноте мерцание ее глаз.

 — А кроме того, твое имя мне не нравится.

 — Не нравится мое имя?! Он изумился.

 — Твое имя звучит слишком торжественно, почти напыщенно, мой господин князь.

 — Но если нам предстоит пожениться, ты не можешь продолжать называть меня «мой господин князь»!

 — Это ведь еще не решено, что мы поженимся! — спокойно ответила она. — Кроме того, я не могу воспринимать тебя как Одената Септимия, мой господин князь.

 В ее голосе ему послышался дразнящий смех, и он оценил ее маленькую игру и ответил в том же духе:

 — Мы поженимся, мой цветок, не бойся! Я собираюсь научить тебя любить меня и называть меня по имени. Он сделал паузу.

 — Если не можешь называть меня Оденатом, тогда как тебе хочется называть меня?

 — На людях я буду называть тебя «мой господин князь», но наедине ты будешь Ястребом, потому что напоминаешь эту птицу своим длинным прямым носом и пронзительным, мрачным, пристальным взглядом.

 Оденат был польщен сверх всякой меры, и она поняла, что будет так, как она хочет.

 — Итак, я для тебя Ястреб! — Он усмехнулся. — Ты воображаешь себе, что приручаешь эту дикую птицу, мой цветок?

 — Никогда не следует приручать дикие существа, мой Ястреб. Нужно завоевать их доверие и уважение, стать их другом, и мы с тобой так и сделаем.

 Снова она удивила его, и он усмехнулся про себя.

 — Что ж, я буду Ястребом, если это доставит тебе удовольствие, Зенобия. Но сейчас уже поздно. Пойдем, я отведу тебя в дом.

 Взяв ее за руку, он двинулся через темный сад с уверенностью верблюда, идущего знакомой тропой. Они вошли во дворец, она последовала за ним вверх по потайной лестнице и оказалась в коридоре, ведущем в ее комнаты. Они остановились перед большими двустворчатыми дверями.

 — Умеешь ли ты ездить верхом на лошади? — спросил он.

 — Да.

 — Тогда будь готова на рассвете! — сказал он и, повернувшись, широкими шагами пошел прочь по коридору.

 Она смотрела, как он уходил, а потом его фигура в длинной белой тунике исчезла за углом. Зенобия вздохнула и некоторое время стояла перед своей дверью. Потом один из солдат, охранявших ее апартаменты, поклонился и распахнул перед ней дверь. Залившись румянцем от смущения, она поспешила в свои комнаты и закрыла за собой дверь. Ей навстречу выбежала Баб.

 — Ну что, все прошло хорошо, дитя мое?

 Впервые в своей жизни Зенобии не хотелось разговаривать со своей любимой служанкой. Ей ни с кем не хотелось делиться тем, что произошло между ней и князем.

 — Да, Баб, все прошло хорошо.

 — Прекрасно, прекрасно! — одобрительно воскликнула Баб. Чувствуя, что если она не расскажет Баб что-нибудь еще, служанка не оставит ее в покое, Зенобия продолжила:

 — Завтра на рассвете мне предстоит верховая прогулка вместе с князем.

 Ей благополучно удалось отвлечь Баб.

 — На рассвете?

 — Да.

 Зенобия сделала вид, что зевает.

 Через несколько минут она была раздета и лежала в постели. К ее восторгу, она осталась одна — Баб разместилась в отдельной маленькой комнатке рядом с передней. Зенобия вытянулась в своей удобной постели и в восторге пошевелила пальцами ног под роскошным шелковым покрывалом. В ее голове одна мысль сменяла другую.

 Все говорили, что это она должна принять решение относительно свадьбы. Однако истина заключалась в том, что выбор фактически уже сделан. Брак с князем Пальмиры возвысит ее. Единственное, что от нее требуется, — это произвести на свет следующего правителя Пальмиры. Князь — мягкий человек. Как и ее отец, он, казалось, искренне беспокоился о том, что она чувствует и думает. У нее нет другого варианта. Не было ли все это злым роком? Она без сна ворочалась в постели, вспоминая его поцелуи и то, что они с ней сделали.

 В некотором отношении эти поцелуи испугали ее, так как делали ее совершенно беспомощной. Она не знала, чего он ждал от нее. Еще никогда прежде она не позволяла мужчине целовать себя. Юноши из ее племени довольно часто стремились застать ее одну, но ей всегда удавалось избежать их алчущих губ, их нетерпеливых рук. Если необходимо, она применяла насилие, ведь она никогда не была игрушкой мужчин и никогда не будет ею. Оденат же обнимал ее с нежностью и словно пробовал ее губы на вкус. Это возбудило ее любопытство. Она подозревала, что именно это он и намеревался сделать. Он не прикасался к ее телу, но из болтовни Тамар и Баб она знала, что мужчины любят ласкать женское тело. Почему же он не прикасался к ней? Может быть, в ее теле есть что-то дурное или неприятное?

 Все еще бодрствующая, Зенобия встала с постели и вышла в портик, возвышавшийся над садом и городом. В течение нескольких минут она рассеянно шагала туда-сюда. Что в ней не так? К ее величайшему удивлению, она чуть не плакала. Где сейчас ее Ястреб? Неужели он покинул ее только для того, чтобы отправиться в объятия Делиции? Две слезинки скатились по ее щекам, и она яростно смахнула их. Какое ей дело до того, что он делает?

 — Зенобия!

 В ее ушах зазвучал его голос, и она, пораженная, вскрикнула. Сильные руки обхватили ее, и, к своему ужасу, она разразилась слезами и неистово всхлипывала, прижавшись к его обнаженной груди. Он дал ей выплакаться, а когда ее рыдания наконец начали стихать, поднял ее на руки и понес в спальню. Сидя на краешке ее ложа, он укачивал ее, прижав к себе.

 — Почему ты плачешь, мой маленький цветок? Ты тоскуешь по дому?

 — Н-нет!

 — В чем же тогда дело?

 — Я думала, ты пошел к Делиции.

 — Я уже несколько месяцев не стремлюсь к Делиции. Я хожу в ее апартаменты только для того, чтобы увидеться с нашими детьми. Но только не наябедничай на меня, Зенобия, иначе ты испортишь мою репутацию.

 Он был близок к тому, чтобы рассмеяться, рассмеяться от радости. Она любит его! Любит достаточно сильно, чтобы расплакаться при одной мысли о том, что он с другой женщиной! Однако он не должен прижимать ее к себе слишком сильно, хотя ее тонкая ручка, ласкающая тыльную сторону его шеи, сводит его с ума!

 — Откуда ты появился? — спросила она.

 — Мои комнаты находятся рядом с твоими, мой цветок, — ответил он. — Этот портик служит и для моих прогулок, и мне тоже было трудно заснуть.

 Вдруг она заметила, что его грудь обнажена и на нем ничего нет, кроме куска ткани, обернутого вокруг поясницы. Она заметила также, что и сама она практически обнажена в своей тонкой белой хлопковой сорочке. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания князя, и он почувствовал, что символ его мужественности поднялся, отвечая на вызов ее прекрасного тела. Он сделал движение, чтобы отстранить девушку от себя, но ее руки только еще крепче сомкнулись вокруг его шеи.

 — Зенобия!

 В его голосе слышалась мольба.

 — Люби меня хоть немножко! — тихо попросила она. Он задрожал.

 — Зенобия, мой цветок, имей же сострадание! Ведь я — всего лишь мужчина!

 — Люби меня хоть немножко. Ястреб! — повторила она, и ее тонкая сорочка распахнулась. Она скинула ее с плеч, и сорочка съехала на талию, обнажив ее округлые полные груди.

 Это было великолепное зрелище, и Оденат на мгновение закрыл глаза, заклиная богов помочь ему. Он страстно желал обладать этой прелестной девушкой, которая так насмехалась над ним. Его рукам не терпелось приласкать ее, однако он пытался сдерживать себя перед этим невероятным соблазном. Она потянулась вниз, схватила его руку и подняла вверх, к одной из своих грудей.

 — Зенобия! — простонал он. — Зенобия!

 Но его рука уже отвечала на зов ее нежной и теплой плоти.

 — Ах, Ястреб! — прошептала она ему на ухо, — разве ты не хочешь меня? Хотя бы немножко?

 — А ты хочешь меня? — с трудом выговорил он, задыхаясь. Ее груди, упругие и полные, лежали в его руке, словно молодые гранаты.

 — Мне больно, — сказала она. — Где-то внутри мне ужасно больно, и я ничего не понимаю.

 — Это желание, которое ты чувствуешь, мой цветок! Он позволил себе опустить глаза, и у него захватило дыхание, когда он увидел ее груди во всей их красе. Соски у нее были большие и круглые, цвета темного меда. Он испытывал страстное желание вкусить сладость ее плоти, но время еще не пришло. Он был совершенно серьезен, когда говорил ей, что никогда не занимался любовью с женщиной, если она не любила его.

 Она станет его женой, но он даст ей время привыкнуть к нему и научиться любить его. Он желал этой любви, потому что знал, что Зенобия никогда еще не отдавала свое сердце, не говоря уже о своем теле, ни одному мужчине. Она еще ребенок, при всей чувственности ее форм и легкости ума. Это женщина, которую он с нетерпением стремился узнать, женщина, которой он поможет созреть и сформироваться.

 Он держал в своих объятиях девочку, ребенка. Теперь ему удалось ваять под контроль свои желания, и он нежно ласкал ее, нашептывая слова утешения в ее маленькое ушко. Его нежность подействовала на нее успокаивающе, и она вскоре заснула у него на плече. Когда ее дыхание стало спокойным и ровным, он встал и, осторожно повернувшись, положил ее на постель и накрыл шелковым покрывалом. Долгое время он стоял, глядя на нее сверху вниз и упиваясь ее прелестью, а потом со вздохом сожаления задул светильник и вышел из комнаты.

 Он стоял в портике, ухватившись за балюстраду. Его взгляд не замечал ничего вокруг. Он даже не отдавал себе отчета в том, что ночь в пустыне становилась прохладной. Как долго ему придется ждать? Он хочет, чтобы эта девушка была рядом с ним. Ему хотелось разделить с ней всю свою жизнь, как печали, так и радости. Он почему-то верил, что плечи Зенобии достаточно сильны, чтобы нести часть его ноши. Идти по узкой дорожке между римлянами и его восточными воинственными соседями, персами, — нелегкая задача, особенно если учитывать, что ему надо еще удовлетворять интересы своих сограждан. Нужно беспокоиться о безопасности караванов вплоть до самой Пальмиры.

 Кроме того, в его жизни была еще одна женщина — его мать. Лицо князя исказила гримаса. Единственное благодеяние, которое оказала ему Аль-Зена, заключалось в том, что она дала ему жизнь. Но даже это она сделала неохотно. Он слышал рассказы о своем рождении, о том, как она не желала стать матерью вплоть до самой последней минуты. Говорили, что если бы она способствовала его рождению, то роды были бы легкими. Но она поступила наоборот и причинила вред сама себе, лишив себя возможности иметь в будущем другого ребенка. Его отец никогда не простил ей этого. Его родители не любили друг друга. Их брак был чисто политическим союзом. Говорили, что его мать была влюблена в персидского принца. Говорили также, что в их первую брачную ночь его отец был вынужден взять ее силой. Именно в ту ночь он и был зачат.

 Родители любили его, но отец не разрешал ему проводить много времени в обществе Аль-Зены. Оденат так и не имел возможности получше узнать ее до самой смерти своего отца. Но к тому времени ему исполнилось уже восемнадцать лет, и он был взрослым человеком. Однако он знал о ее несчастье и видел, какое разрушение может причинить брак без любви. Он поклялся, что никогда не прикоснется к женщине, если она этого не желает.

 Он даже попытался стать ей другом, но она начала вести себя по отношению к нему как собственница. Он избрал тактику лицемерия, на словах выражая ей почтение, но помалкивал в ее присутствии о своих делах. Однако он был умен и проявлял по отношению к матери такую очевидную заботу, что она поверила в свою силу. Она постоянно давала ему советы, пытаясь вмешиваться в управление Пальмирой — дело, к которому она была совершенно непригодна. Хуже всего, что ему не с кем было поговорить, не с кем разделить свою ношу.

 Внезапно звук водяных часов, каплями отсчитывавших минуты, напомнил ему о том, что час уже поздний. Он повернулся и направился в свою спальню. Он лег и заставил себя заснуть.

 

 Когда в пустыню пришел рассвет, вытянув на песке свои пальцы расплавленного огня и расцвечивая все вокруг абрикосовыми и золотистыми тонами, из города выехали два всадника — черные силуэты на фоне яркого утреннего неба. Оденат сам выбрал для Зенобии горячую арабскую кобылу белой масти, так же, как и его собственный крупный жеребец. Кобылу лишь недавно объездили. Зенобия стала ее первой хозяйкой.

 — Как ее зовут? — спросила девушка, когда они выезжали из Пальмиры.

 — У нее еще нет имени, мой цветок. Это твоя задача — дать ей имя, ведь это кобыла — мой первый подарок тебе.

 — Так она моя?!

 В ее голосе слышались недоверчивость и восторг.

 — Да, она твоя! — повторил он и позволил своему взгляду устремиться на ее длинные обнаженные ноги, выглядывавшие из-под короткого хитона. Он собирался принять какие-нибудь меры в связи с этим, так как не хотел, чтобы другие мужчины могли с нежностью смотреть на эти прелестные ножки.

 — Я назову ее Аль-ула! — счастливым голосом произнесла Зенобия.

 Он улыбнулся, кивком выразив свое одобрение. Слово «аль-ула» на арабском языке означало «первая».

 — Это хорошее имя, и ты очень умно поступила, назвав ее так, мой цветок.

 — А как зовут твоего жеребца?

 — Ашур, воинственный, — ответил он.

 — А что, он действительно воинственный?

 — Из-за него я не могу держать других жеребцов у себя на конюшне. Он уже убил двоих. Теперь я держу только меринов и кобыл.

 — Я буду состязаться с тобой! — бросила ему вызов Зенобия.

 — Только не сегодня, мой цветок! Аль-улу только что объездили, и ей нужно время, чтобы привыкнуть к тебе. Кроме того, мне нужно возвращаться, ведь у меня сегодня напряженный рабочий день.

 — А можно мне поехать с тобой? Это гораздо интереснее, чем болтать с женщинами. Я не привыкла сидеть и ничего не делать, только красить ногти, да мокнуть в лохани с надушенной водой.

 Он сочувственно усмехнулся.

 — Когда станешь моей женой, сможешь повсюду ездить со мной, Зенобия.

 — О, черт!

 Она поняла, что ей придется остаться в женских апартаментах, где она окажется между Аль-Зеной и Делицией.

 Он прочитал ее мысли и стал посмеиваться над ее разочарованием.

 — О, мой бедный цветок, оказавшийся между осой и бабочкой!

 — Откуда ты знаешь, о чем я подумала? — спросила она.

 — Выражение твоего лица яснее любых слов, которые ты могла бы произнести! — ответил он. — Если ты станешь моей женой, Зенобия, я не стану загонять тебя в гарем, обещаю! Ты будешь свободна и сможешь уходить и приходить, когда тебе захочется. Я сделаю для тебя то, что еще ни один князь Пальмиры не делал для своей княгини — я сделаю тебя равной мне.

 — Я не хочу жить в женских апартаментах! — вдруг сказала она. — Если я стану твоей женой, я хочу, чтобы во дворце у меня был собственный дом. Я сама буду выбирать себе слуг и покупать рабов. Я не хочу, чтобы у меня в доме были шпионы.

 Она остановила свою кобылу. Солнце уже взошло, небо было ярко-голубым и безоблачным, насколько достигал взгляд. Последовав ее примеру, он тоже остановил своего жеребца и повернулся лицом к ней.

 — Я не обучена играть в эти игры, Ястреб! — спокойно произнесла она. — Давай будем откровенны друг с другом. Ты хочешь жениться на мне, и мой отец согласился на это. Но как скоро это произойдет, зависит от меня. Вы оба, и ты, и мой отец, знаете, что мне необходимо согласиться на этот брак. Мой отец считает, что ты — подходящий для меня человек. Из-за той великой любви, которую он испытывал к моей матери, он желает, чтобы я была счастлива. Я — счастливица! Немногие люди смогли бы понять мои чувства. Я — счастливица еще и потому, что для меня выбрали такого мужа. Ведь ты тоже понимаешь, что меня нельзя заковать в кандалы. Я должна остаться свободной! Ты был добр ко мне. Думаю, я уже начинаю любить тебя. То, о чем я тебя попрошу, нетрудно сделать.

 — Понимаю тебя. Ты получишь все, что в моей власти! — ответил он.

 — Ах, Ястреб, ты даешь слишком опрометчивые обещания! — поддразнила его она. — Никогда не следует соглашаться, пока не узнаешь все условия!

 — Значит, ты хочешь учить меня, мой цветок?

 — А разве ты не можешь поучиться у женщины? — резко парировала она.

 — Ты хоть немножко любишь меня? — спросил он.

 — А ты любишь меня. Ястреб?

 — Думаю, я влюбился в тебя в тот самый день, когда убили твою мать. Ты была тогда так смущена, обижена и испугана! Мне захотелось протянуть руки и обнять тебя. Но ведь я был князем Пальмиры, а ты — дочерью моего двоюродного брата. Поэтому мне не удалось утешить тебя, хотя я хотел этого, Зенобия.

 Эта исповедь удивила ее, а кроме того, была ей приятна. Однако нельзя допускать, чтобы он совершенно уверился в ней. И Тамар, я Баб, обе говорили, что женщина никогда не должна позволять мужчине становиться слишком самонадеянным.

 — Надеюсь, ты не хочешь сказать, что провел все эти годы после смерти моей матери, тоскуя обо мне? Ведь я все равно не поверю этому, Ястреб!

 — Я совершенно забыл о тебе, мой цветок! — прямо ответил он.

 Ее гневный вздох, последовавший за этим утверждением, был ему приятен. Эта маленькая кокетка сделалась вдруг чересчур самоуверенной! Разве его отец не предупреждал его о том, что он никогда не должен позволять женщине становиться слишком самоуверенной?

 — Но как же тогда ты можешь говорить, что любишь меня?

 — В тот день я полюбил ребенка. Но когда я увидел прелестную девушку, в которую превратился этот ребенок, я снова влюбился. Я никогда не буду лгать тебе, Зенобия! Я люблю тебя!

 Он взял ее за руку.

 — О, мой цветок, я и в самом деле люблю тебя! Сжалься же над несчастным князем, который готов положить к твоим ногам свое сердце и свое царство! Когда мы поженимся?

 — Скоро! — взмолилась она.

 — Я не могу долго ждать, Зенобия. — Я — одинокий человек и страстно желаю, чтобы ты была рядом со мной, чтобы я мог любить тебя, говорить с тобой, делиться с тобой всем!

 Эти его слова были как нельзя лучше рассчитаны на то, чтобы завоевать ее, и ничего лучшего он не мог сказать.

 — Я выйду за тебя замуж, как только позволят жрецы, — ответила она.

 Он приподнял брови, удивившись ее внезапному решению, и она улыбнулась.

 — Я ведь нужна тебе, мой Ястреб? Разве ты сам только что не сказал мне это? Наш брак на самом деле стал фактом с тех пор, как вы с моим отцом пришли к такому соглашению. Под сомнением оставалась лишь дата свадьбы. Логика подсказывает мне, что если мысль о том, что прошлой ночью ты был с Делицией, огорчила меня, значит, я, должно быть, немножко люблю тебя, хотя все еще не могу признаться в этом даже самой себе.

 — Ох, Зенобия, хотел бы я знать, какой же будет та женщина, в которую ты скоро превратишься! — сказал он.

 — А почему тебе это так интересно? Ведь ты будешь со мной и все увидишь! — засмеялась она в ответ. Он тоже рассмеялся.

 — Значит, я увижу это, мой цветок! Я увижу! Потом, повернув лошадь обратно к городу, он сказал:

 — Пришло время возвращаться, Зенобия. Я не буду состязаться с тобой, но давай поедем галопом, чтобы Аль-ула могла показать тебе свой аллюр.

 Прежде чем его слова затихли на ветру, Зенобия развернула кобылу и умчалась. Изумленный — она всегда изумляла его! — он пришпорил Ашура и поскакал следом за ней. Вместе они с шумом помчались по едва заметной дороге, которая вела через пустыню в Пальмиру. Копыта лошадей взметали клубы желтой пыли. Он видел, как она низко пригнулась к спине своей лошади. Пряди ее волос развевались. Какое это великолепное создание, эта девочка-женщина, которая совсем скоро должна стать его женой!

 Когда они въехали через главные ворота дворца в обширный внутренний двор, охранники, стоявшие возле ворот, с трудом подавили возгласы восхищения. Легко соскочив с лошади, Зенобия торжествующе вскрикнула:

 — Я опередила тебя!

 — Но ведь мы не соревновались! — возразил он.

 — Разве нет?

 Ее взгляд дразнил. Потом она повернулась, снова засмеялась тихим, вызывающим смехом и вбежала в дом.

 Он почувствовал, что его чресла охватывает возбуждение, и усмехнулся. Поскорей бы пришел день их свадьбы. Несмотря на то что ему предстоял насыщенный рабочий день, он намеревался увидеться до захода солнца с Забааем бен Селимом и уладить с ним все детали, касающиеся его помолвки с Зенобией. Публичное оглашение следовало сделать на следующий день, и тогда эта маленькая кокетка примет на себя обязательство. Он целеустремленно, широкими шагами пересек внутренний двор и направился в свою часть дворца. «Скоро, уже совсем скоро, мой цветок, — думал он, — и тогда ни один из нас больше не почувствует себя одиноким, потому что мы будем принадлежать друг другу навсегда. Навсегда!»

 Ему нравилось, как звучит это слово.

Вверх

Поделитесь ссылкой