Царица Пальмиры

Царица Пальмиры

Действие романа разворачивается в III веке в Римской империи. Красавица Зенобия, царица Пальмиры, борется за власть с императором Аврелианом и, побежденная, покоряется ему. Развратный император жесток и мстителен. Его любовь — не награда, а тяжкое наказание. Но даже самые страшные испытания не могут убить надежду на счастье, и Зенобия после неисчислимых бед и разочарований все-таки находит его.

Глава 1

 — С днем рождения, Зенобия!

 Зенобия бат Забаай, которой исполнялось шесть лет, счастливо засмеялась в ответ на поздравление своей семьи. Она была прелестным ребенком — высокая для своего возраста, с длинными непокорными темными волосами, которые ее мать уложила красивыми локонами ради такого торжественного случая, и блестящими серебристо-серыми глазами. Ее незамысловато задрапированная белая туника с поясом из голубого шелкового шнура оттеняла ее светло-золотистую кожу.

 Забаай бен Селим подхватил свою единственную дочь на руки и поцеловал.

 — Разве ты не хочешь узнать, какие подарки тебе приготовили, моя драгоценность?

 Зенобия хихикнула и с озорным выражением взглянула на своего обожаемого отца.

 — Конечно, хочу, папа, но мама сказала, что я не должна спрашивать, пока мне их не предложат.

 Забаай бен Селим не смог удержаться.

 — Али! — взревел он. — Веди сюда подарок ко дню рождения моей дочери.

 В открытый внутренний двор вошел любимый раб отца Зенобии, ведя за собой изящную, горячую, гарцующую серую кобылу в уздечке из красной кожи с позвякивающими на ней медными бубенчиками. На ней было маленькое седло, подходящее по размерам для девочки.

 Зенобия онемела от изумления и восторга. Ничего ей так не хотелось иметь, как свою собственную красивую арабскую лошадь. Последние шесть месяцев она много раз довольно прозрачно намекала на это своему отцу.

 — Ах, папа! — наконец прошептала она.

 — Значит, она тебе нравится? — поддразнивал свою единственную любимую дочь Забаай бен Селим.

 — О, да! Да, папа! Да!

 — Забаай, но ведь ты ничего не сказал мне! Лошадь? Но ведь девочка еще совсем маленькая! — Ирис казалась обеспокоенной.

 — Не беспокойся, любовь моя! Эту кобылу вырастили послушной. Обещаю, все будет хорошо.

 Тамар положила свою нежную руку на плечо Ирис и тихим голосом произнесла:

 — Не оберегай ее чрезмерно. Ирис! Вряд ли такое воспитание пойдет ей на пользу. Женщин племени бедави воспитывают сильными и независимыми!

 — Я хочу покататься на ней сейчас же! — воскликнула Зенобия.

 Забаай поднял дочь и посадил ее на спину кобылы. Она сидела горделиво, словно была рождена для того, чтобы сидеть в седле.

 — Поехали, Акбар! Я буду соревноваться с тобой! — бросила Зенобия вызов наследнику отца.

 — Я должен звать свою лошадь! — запротестовал он, изумленный.

 — Ну так поспеши! — поддразнила она и быстро выехала через ворота внутреннего двора.

 

 В тот год, когда Зенобии исполнилось одиннадцать лет, она решила, что не отправится со своей семьей в традиционные зимние скитания. Пальмира вдруг стала для нее необычайно притягательным местом. Как она любила этот город с его улицами, огромными храмами, широкими вымощенными мрамором аллеями, с его великолепными магазинами и рынками! У каждого из этих рынков был свой, непохожий на другие и неповторимый запах: дубящейся кожи, духов; мокрой шерсти, которую подготавливают для прядения и крашения; чанов для окрашивания шелка; скота; пряностей и всевозможной экзотической пищи. Зенобия просто не смогла бы вынести нового расставания с этим городом!

 С упрямой решимостью она спряталась, и теперь радостно поздравляла себя, убежденная, что ее не найдут.

 — Зенобия! — голос Тамар эхом отдавался по пустому дому.

 — Зе-но-би-я! Где ты, дитя? Ну, иди же, сколько можно прятаться от нас! Путешествие уже началось!

 — Зенобия, ты ведешь себя глупо! — Голос Ирис все больше наполнялся раздражением.

 — Иди сейчас же к нам!

 Тихонько посмеиваясь, девочка скорчилась под огромной кроватью в спальне своего отца. Нет, в этом году она не хочет проводить зиму в этой проклятой пустыне! Только одни боги знают, как она ненавидит ее! Мили, мили и мили бесконечного песка! Длинные, скучные дни, голубое небо, безоблачное и неподвижное, словно каша. Она даже фыркнула от отвращения.

 И эти козы! В то время как лучшая ее подруга Юлия Туллио проводила восхитительный зимний сезон в Пальмире, ходила в театры и на игры, она, Зенобия бат Забаай, вынуждена пасти этих бессловесных, вонючих коз! Это просто возмутительно! Бедави измеряли богатство человека количеством скота, которым он владел, а у ее отца было очень много стад. Но как же невыносимо всю зиму гоняться за этими глупыми, норовистыми козами!

 Лишь ночи в пустыне очень интересные. Она любила то время, когда небо темнело и покрывалось звездами. Некоторые из них были такие яркие и большие, что, казалось, до них можно дотронуться. Отец научил ее читать звезды, и она знала, что, пока есть звезды на небе, она сможет найти обратный путь в Пальмиру даже из подземного царства Гадес.

 — А, Зенобия! Так вот ты где!

 Тамар протянула руку и вытащила девочку из-под кровати.

 — Нет! — яростно сопротивлялась Зенобия. — Я не поеду! Я ненавижу эту пустыню! Ненавижу!

 — Не будь глупенькой! — терпеливо отвечала ей Тамар. — Ведь ты — бедави, а пустыня — это наш дом. А теперь поедем, Зенобия! Ты же моя хорошая девочка!

 И Тамар подняла ее на руки.

 Но дерзкая девчонка вырвалась, и глаза засверкали недобрым огнем.

 — Я бедави только наполовину, но даже эта моя половина не любит пустыню!

 Тамар рассмеялась. Это правда, и в самом деле ей не в чем обвинять Зенобию. Она еще такая юная, и город манит ее к себе. Подошла Ирис, и Зенобия бросилась к своей прелестной матушке.

 — Я не хочу ехать, мама! Почему мы не можем остаться здесь? Мы обе? Папа не будет возражать. Театральный сезон как раз начинается, и Юлия говорит, что этой зимой выступает прекрасная труппа танцоров и актеров из Рима.

 — Наше место — рядом с твоим отцом, Зенобия! Ирис никогда не повышала голос, но тон его не оставлял сомнений в безусловности повиновения. Она погладила темную головку своего ребенка. Какой красавицей становится эта крошка, и как сильно она. Ирис, любит ее!

 — А нельзя ли мне остаться с Юлией? Ее мама согласна. Неужели так необходимо, чтобы я пасла коз! — сделала Зенобия последнюю отчаянную попытку.

 — Да, Зенобия! — последовал твердый и спокойный ответ. Однако едва заметная улыбка задрожала в уголках губ Ирис. «Бедная Зенобия», — подумала она. Теперь она знает, что чувствует ее дочь. Надо молчать, ведь сочувствие лишь подталкивает к бунту. Ирис тоже ненавидела пустыню, но за все эти годы она ни разу не призналась в этом вслух. Пустыня — часть жизни ее мужа, и выйдя за него замуж, она приняла ее. Она протянула дочери руку.

 — А теперь пойдем, моя дорогая! Пойдем без дальнейших препирательств. Караван уже успел далеко уйти, а ведь ты знаешь, как я не люблю скакать галопом на верблюде! Ты же не хочешь, чтобы меня стало тошнить от тряски. Ну, пойдем же!

 — Да, мама. — Зенобия вздохнула, побежденная. Они направились к двери, как вдруг услышали на лестнице за дверью спальни звуки чьих-то шагов. Тамар окаменела, почувствовав опасность. Потом, оттащив Зенобию от матери, толкнула девочку под кровать с ярко-красными атласными занавесями.

 — Оставайся здесь! — торопливо прошипела она, — и, что бы ни случилось, не вылезай отсюда, пока я не скажу! Ты поняла меня? Не вылезай, пока я не позову тебя!

 Прежде чем Зенобия могла выразить протест, дверь спальни рывком распахнулась. Из своего укромного места она не могла видеть, как в комнату ворвался отряд римских солдат.

 Тамар быстро выступила вперед и сказала:

 — Доброе утро, центурион!2 Чем я могу быть вам полезна? Центурион дерзко рассматривал ее, думая, что у этой женщины красивая фигура и большие мягкие груди, она выглядит чистой и здоровой.

 — Чей это дом? — спросил он.

 Тамар поняла его взгляд. Она молилась о том, чтобы ей удалось сохранить спокойствие.

 — Это дом Забаая бен Селима, военачальника племени бедави, центурион. Разрешите мне представиться — Тамар бат Хаммид, старшая жена Забаая бен Селима, а эта, другая госпожа, — вторая жена моего господина, Ирис бат Симон.

 — Почему вы одни? Где слуги? — голос центуриона звучал высокомерно.

 — Я вижу, вы недавно в Пальмире, центурион. Бедави проводят в Пальмире лишь половину года. Другую же половину мы кочуем в пустыне. Мой муж уехал всего несколько минут назад.

 Мы с Ирис проверяем, все ли в порядке. Ведь нельзя полагаться на рабов.

 На минуту она сделала паузу, надеясь, что центурион удовлетворится и позволит им уйти. Однако, видя, что его намерения все еще не изменились, она решилась перейти в атаку.

 — Могу ли я спросить, почему вы вошли в этот дом, центурион? Это не в обычаях римской армии — входить в частные дома в дружественном городе. Мой муж — глубоко уважаемый гражданин этого города, почитаемый всеми, кто его знает. У него есть римское гражданство, центурион, и он лично знаком с губернатором. Я также скажу вам, что Забаай бен Селим приходится двоюродным братом правителю этого города, князю Оденату.

 Центурион сказал, не глядя на нее:

 — Когда мы проезжали мимо, ворота были широко распахнуты, и так как мы увидели, что дом пуст, то решили проверить, не грабят ли разбойники собственность римского гражданина.

 Он лгал, и оба они знали это. Когда Забаай уехал, он крепко запер за собой ворота. Тамар стало страшно, но она знала, что если покажет свой страх, то этим только побудит этих людей совершить то злодейство, которое они задумали.

 — Римляне, как всегда, хранители мира. Я расскажу моему господину Забааю о вашей заботе, центурион. Ему будет очень приятно услышать это, — сказала Тамар, и ее голос звучал твердо и искренне.

 Она повернулась к Ирис, которая, нервничая, стояла позади нее.

 — Пойдем, Ирис! Мы должны поспешить, чтобы встретиться с нашим господином Забааем. Верблюды стоят в стойлах, центурион. Не будет ли один из ваших людей так добр привести их?

 — А откуда мне знать, что вы действительно те, за кого себя выдаете? — сказал центурион. — Может быть, вы воровки, и тогда у меня и у моего командира будут неприятности. Кольцо мужчин все теснее смыкалось вокруг них. — Мой господин Забаай, его жены и вся его семья хорошо известны римскому губернатору города! — угрожающе повторила Тамар.

 Теперь она не на шутку испугалась. Тамар поняла, что эти люди не легионеры, а иностранные наемники, варвары, завербованные в галльских и германских племенах, известные своей безжалостностью, лишенные милосердия и уважения к кому бы то ни было, в том числе и к женщинам.

 — Я не сомневаюсь в том, что вы обе хорошо известны в городе, — вкрадчиво произнес центурион.

 Окружавшие его мужчины засмеялись, и в их глазах загорелось возбуждение. Его взгляд был дерзким и жестоким, он протянул руку и оттолкнул Тамар в сторону.

 — А вот тебя я хочу получше разглядеть! — сказал он Ирис, вытащив ее вперед.

 Вначале она глядела на него, не дрогнув, и ее серо-голубые глаза выражали презрение. Но сердце так тяжело билось в груди. Ей казалось, что она смотрела в лицо смерти. Центурион не спеша гладил ее пепельно-белокурые волосы. Потом его рука медленно скользнула по ее телу вниз и скала ласкать ее груди.

 — Центурион, — сказала она тихим, напряженным голосом, — я не только жена Забаая бен Селима, но и единственная дочь крупного банкира Симона Тита из Александрии. Не допустите, чтобы простая грубость переросла в серьезное преступление!

 — Ты лжешь! — нагло ответил он. — Ты — пальмирская проститутка!

 — Центурион, не делайте этого! — сказала Ирис, и теперь ее голос дрожал. — Разве у вас нет жены или сестры? Понравилось бы вам, если бы кто-нибудь сделал с ними такое?

 Он бесстрастно взглянул на нее, и она не увидела ни жалости, ни сострадания в его синих, как лед, глазах.

 — Прошло уже много времени с тех пор, как я в последний раз спал с блондинкой, — сказал он и опрокинул ее на кровать.

 Она попыталась вырваться, но он грубо пихнул ее назад. Самообладание покинуло Ирис. Она визжала в страшном испуге. Центурион злобно ударил ее, разорвал на ней платье и задрал его вверх, к животу. Его колено протиснулось между ее ног, а она боролась с ним, царапая ногтями лицо, сходя с ума от страха и испытывая стыд от того, что происходило с ней. Она не знала других мужчин, кроме своего любящего, нежного мужа. Ирис не могла представить себе, что мужчина мог сделать с женщиной такое. Она поняла — бороться бесполезно, но в глубине души отказывалась принимать весь этот ужас. Центурион в ярости от того, что ему мешают, продолжал бить ее, чтобы заставить покориться. Ее глаза распухли и почти закрылись, и тут она почувствовала, что он одолевает ее и, причиняя ей жестокую, жгучую боль, проникает в ее сопротивляющееся тело. Наконец, рассудок покинул ее, а он снова и снова бил ее, не думая ни о чем, кроме собственного удовольствия от того, что подчинил себе эту женщину.

 — Ей Богу, — проворчал он, — это самая лучшая сука из всех, которых я трахал за многие месяцы!

 Под кроватью, скрытая покрывалами, маленькая Зенобия закрыла глаза, плотно сжимая веки. Странные звуки наверху пугали ее. Она дрожала и была смущена, услышав, как ее мать умоляла кого-то таким испуганным голосом. Потом ее мать пронзительно закричала, и больше она не слышала голосов женщин, а только грубый смех мужчин и слова, которых она не понимала.

 Ирис не услышала эти слова. Она так и не узнала, что ею овладел не только центурион, но и полдюжины других мужчин, которые терпеливо ждали своей очереди, чтобы изнасиловать ее теперь уже неподвижное тело. В конце центурион изнасиловал ее во второй раз и выругался, потому что кончил слишком быстро. В раздражении он перерезал ей горло, так, как режут беззащитного ягненка — быстро и бескровно.

 Тамар, которую опрокинули на спину на холодный, покрытый плитками пол и задрали платье на голову, пришлось лишь немногим лучше, чем Ирис. Но Тамар не пыталась сопротивляться. Ее, изнасилованную, оставили умирать, даже не потрудившись прикончить ножом. Она лежала, едва дыша, пока солдаты грабили комнату, забирая те немногие вещи, которые в ней еще оставались. Ведь большую часть обстановки, как всегда, Забаай бен Селим увез с собой. Тамар испуганно затаила дыхание, когда они сорвали с кровати занавески вместе с покрывалом. Она молила всех богов, каких только могла вспомнить, о том, чтобы в своей алчности и похотливой торопливости они не заметили маленькую Зенобию. И эти горячие молитвы были услышаны. Ее глаза встретились с испуганными глазами дочери Ирис, и она предупредила девочку, чтобы та не двигалась и была безмолвна, как могила.

 Казалось, целую вечность Тамар лежала на животе на холодных плитках пола. Ее изнасилованное тело непереносимо болело. Она не осмеливалась даже стонать из страха, что солдаты поймут, что она жива. Наконец, обыскав все комнаты в поисках ценностей, они покинули дом Забавя бен Селима. Тамар услышала, как их лошади стучали копытами во внутреннем дворе, и удивилась, как это она не слышала их раньше. Возможно, они намеренно бесшумно ввели животных внутрь с тем, чтобы захватить врасплох людей, оставшихся в доме. Теперь, по крайней мере, она знала, что они кавалеристы, и это сузит круг поисков ее мужа, когда он будет искать виновных.

 Уверенная в том, что теперь они остались одни, Тамар застонала от боли и попыталась сесть. Зенобия выкарабкалась из-под кровати. Ее личико было мокрым от слез, когда она помогала Тамар. Девочка была бледна и дрожала от страха. Она старалась не смотреть в сторону кровати.

 — Моя мама мертва? Тамар кивнула.

 — Не гляди на нее, дитя мое!

 — По почему, Тамар? Почему они сделали это? Ведь вы сказали им, кто вы такие! Почему же они причинили тебе боль? Почему они убили мою маму?

 Тамар выплюнула выбитый зуб.

 — Этим римлянам и слова нельзя сказать, — презрительно произнесла она.

 С помощью Зенобии ей удалось, наконец, сесть, привалившись спиной к кровати. Вдруг, смутившись от того, в каком беспорядке ее одежда, она одернула юбки, разрезанные, разорванные и испачканные солдатами.

 — Думаю, они вряд ли украли наших верблюдов, дитя мое. Иди в конюшню, возьми одного из них и скачи к своему отцу как ветер. Расскажи ему о том, что случилось! Я не могу ехать, Зенобия, мне придется ждать здесь!

 — Это моя вина! — воскликнула Зенобия, и из ее ясных глаз хлынули слезы. — Моя мама мертва! Ах, это все мои капризы, уехали бы мы все вместе, не случилось бы этого!

 И она горько расплакалась.

 Тамар глубоко вздохнула. У нее все болело, и ей хотелось громко крикнуть Зенобии, что действительно это она виновата в том, что задержала их. Но потом женщина взглянула в лицо ребенку, только что потерявшему мать.

 — Нет, дитя! — твердо произнесла она и вдруг сама поверила в это. — Ты не должна обвинять себя. Это — судьба, воля богов. А теперь поезжай и приведи сюда своего отца!

 — А как же ты? — беспокойно вздохнула Зенобия.

 — Принеси мне кувшин воды, и я как-нибудь переживу. А после этого сразу же поезжай. Но будь осторожна!

 — Я выеду через задние ворота! — пообещала Зенобия. Тамар устало кивнула. Она вдруг почувствовала себя очень утомленной и очень, очень старой. Она выживет, хотя бы для того, чтобы увидеть, как покарают тех, кто сделал с ней это и кто так бессмысленно убил Ирис. Она долго сидела в полуденной жаре, бесстрастно наблюдая, как два больших слепня летали, жужжа, вокруг зверски растерзанного тела Ирис.

 Зенобия покинула дом, пройдя из сада, располагавшегося рядом с кухней, в конюшни, где ждали три нетерпеливых и норовистых верблюда, жевавших свою жвачку. Она ничего не чувствовала — ни горя, ни гнева, ни страха. Она оцепенела от пережитого потрясения, вспоминая, как ее мать молила о милосердии. Никогда прежде Зенобия не слышала, чтобы голос ее матери звучал так умоляюще и испуганно. Этот голос все еще звучал в ее ушах, и она знала, что не забудет его до конца дней.

 Она рассеянно похлопала своего верблюда, необычайно кроткого, со светлой шерстью. Оседлав животное, она направила его через задние ворота дома своего отца, наклонилась, чтобы отодвинуть засов, и выехала на дорогу, ведшую в пустыню. Верблюд двигался быстро, его шаги становились все больше и больше, и наконец он, казалось, полетел над дорогой.

 Зенобия сидела на его спине, надежно устроившись в седле из красной кожи. Свой белый льняной хитон она подтянула вверх, чтобы свободно управлять верблюдом, в то время как ум напряженно работал. Почему эти люди убили ее мать? Она не могла понять этого, ведь в своей жизни она видела от людей только добро и снисходительность. Ее отец, старшие братья, их друзья баловали ее. Она знала, что мужчины, случается, бьют своих жен. Однако все это не выходило за рамки приличий. Все говорили, что женщин время от времени необходимо наказывать. Однако ей никогда не приходилось видеть, чтобы ее отец бил своих жен. А ведь ее мать даже не знала мужчин, которые напали на нее. Но раз она не знала их, тогда почему же они так жестоко поступили с ней, почему причинили ей боль, почему убили ее? Она не могла понять этого.

 Значит, жестокость — это черта, характерная для одних только римлян? Может быть, их поразила какая-то особая форма сумасшествия, которая заставляла нападать на невинных чужеземцев?

 Маленькими пятками она побуждала верблюда бежать еще быстрее, — впереди была видна пыль, которую поднимал караван ее отца. Вскоре она уже проезжала мимо групп семей, входивших в их племя. Все махали ей руками и окликали, приветствуя, когда ее верблюд галопом скакал мимо. Они улыбались ей вслед, любимице всех членов племени. Они любили ее не за то, что она дочь их предводителя. Зенобию бат Забаай — веселого и доброжелательного ребенка — невозможно было не любить. Во главе группы она увидела своего отца и старшего из своих братьев, Акбара. Она принялась махать им и неистово кричать, и ее юный голос глухо отдавался в ее ушах.

 — Привет, малышка! Не хочешь ли ты на этой старой, искусанной блохами кляче соревноваться с моим чемпионом? — воскликнул, поддразнивая ее, Акбар.

 Но тут он увидел ее измученное и бледное маленькое личико и, повернувшись к своему отцу, крикнул:

 — Отец, что-то случилось!

 Караван остановился. Забаай, сойдя с верблюда, спустил на землю свою юную дочь. Вокруг них начала собираться толпа.

 — В чем дело, мой цветок? — спросил военачальник бедавийцев. — Где твоя мать и Тамар?

 — Римляне… — начала Зенобия, — пришли римляне, и мама мертва, а Тамар тяжело ранена!

 — Что?! Что ты говоришь, Зенобия? Ведь римляне — наши друзья!

 — Римляне убили мою мать! — пронзительно завизжала Зенобия. Она совершенно потеряла самообладание, и горячие слезы грязными ручейками стекали по ее маленькому личику.

 — Тамар спрятала меня под кроватью. Я не видела их, но все слышала. Они сделали с моей мамой что-то такое, что заставило ее пронзительно кричать, плакать и молить их о милосердии. Я еще никогда не слышала, чтобы моя мама кого-нибудь умоляла, но они заставили ее умолять, а потом убили ее! Тамар в таком ужасном состоянии, что не смогла даже подняться с пола. Ты должен ехать домой, отец! Ты должен ехать домой Забаай бен Селим почувствовал, что ноги под ним подкашиваются. Он понял, что сделали с его женами, хотя его невинная юная дочь не знала этого. Единственный вопрос, который он задавал себе, — почему? Воя от гнева, боли и горя, он начал рвать на себе бороду и одежду. Потом, когда первая яростная атака боли миновала, он начал отдавать приказы. Караван быстро развернулся. Однако Забаай бен Селим, его старшие сыновья и дочь не стали ждать остальных. Вскочив на верблюдов, они быстро поехали обратно по дороге через пустыню по направлению к предместью Пальмиры, где в лучах яркого полуденного солнца стоял их дом. Они скакали так быстро, что следовавший за ними караван видел на своем пути лишь пыль от их верблюдов, которая все еще клубилась в воздухе, приобретая от жары желтый цвет.

 Они нашли Тамар в полубессознательном состоянии. Теперь Зенобия наконец осмелилась взглянуть на оскверненное тело своей матери, и у нее перехватило дыхание от ужаса перед тем, что она увидела. Тело Ирис было распростерто на кровати в нелепой позе, ее бледно-голубое платье и белоснежная нижняя туника разорваны и обнажали ее прелестные груди, покрытые синяками и ранами. Молочно-белые бедра в огромных багряных пятнах. Ее прекрасное милое лицо с серо-голубыми глазами, навеки закрытыми, ее нежный алый рот, злобно и жестоко искусанный — все это» узнавалось с трудом. Как же ее изуродовали!

 — Мама!

 Этот крик вырвался из самой глубины души Зенобии. Она тупо уставилась на тело убитой матери, не в состоянии полностью осознать все происшедшее. Глядя на тело, она не желала верить в то, что Ирис действительно мертва.

 — Уведите отсюда ребенка! — лаконично скомандовал Забаай, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Ей не следует видеть это! Уведите ее отсюда!

 — Нет! — Зенобия увернулась, хотя дрожала от пережитого потрясения и горя. — Я должна запомнить и уже никогда не забыть этого! Я буду помнить о том, что сделали римляне!

 Акбар не стал спорить со своей младшей сестрой. Он подхватил и вынес ее, плачущую, из комнаты. Девочка свернулась в его руках калачиком, словно пытаясь скрыться от правды. Ее горькие рыдания разрывали его сердце. Утомившись, он сел на ступеньку лестницы, ведущей на нижний этаж дома, и стал укачивать свою маленькую сестричку.

 Ирис была на несколько лет моложе Акбара, когда его отец привез новую жену из Египта. Некоторое время он воображал себя ее любовником. Он подозревал, что Ирис знала об этом, но никогда не смущала его и не заигрывала с ним. Она относилась к нему с уважением. И тяжелые всхлипывания вырвались из его горла.

 Воспоминания прервал голос Зенобии.

 — Но почему они убили ее, Акбар? Почему? Теперь она глядела на него снизу вверх, и ее маленькое личико а форме сердечка было грязным и мокрым от слез.

 — Они убили ее, потому что они — римские свиньи! — гневно ответил он. — Всех, кто не родился римлянами, они называют варварами, но именно они и есть самые настоящие варвары. Они говорят, что Рим основали два брата — сироты, оставленные на смерть на склоне холма, но спасенные и вскормленные волчицей. И я верю в это! Они так и остались дикими зверями до сегодняшнего дня!

 — А что они сделали с моей матерью, Акбар? — боязливо спросила она.

 Он заколебался, не уверенный, следует ли ему отвечать. Ведь она еще ребенок. Она могла быть его собственной дочерью. У него сын ее возраста. Он не знал наверняка, насколько она осведомлена об отношениях между мужчинами и женщинами. Однако из своего прошлого опыта он знал, что от Зенобии так просто не отделаешься.

 — Знаешь ли ты, маленький цветок, как происходит зачатие ребенка?

 — Да, — тихо ответила она. — Мама рассказывала мне об этом, потому что, говорила она, когда-нибудь я стану женщиной. Когда мужчина занимается с женщиной любовью, то вполне естественным результатом их союза будет ребенок. И моя мама говорила, что это хорошо!

 — Это правильно, — ответил он ей.

 Ему не пришлось обдумывать свои слова. Она уже понимала достаточно много, чтобы можно было все объяснить ей, и он сказал:

 — Римляне принудили твою мать заниматься с ними любовью, Зенобия. Когда женщину принуждают к этому, это называется изнасилованием. Римляне изнасиловали твою мать, тем самым обесчестив ее, обесчестив нашего отца, нашу семью и всех бедавийцев. Затем они перерезали ей горло, чтобы не осталось свидетелей их преступления. Моя мать сказала, что ее сочли убитой и не стали добивать ножом.

 На мгновение Зенобия оставалась безмолвной, а потом спросила:

 — Значит, Тамар тоже изнасиловали?

 — Да, — сказал он напряженным голосом. — Мою мать тоже изнасиловали.

 — Значит, поэтому она и спрятала меня, Акбар? — спросила Зенобия. — Она не хотела, чтобы меня тоже изнасиловали?

 — Если бы изнасиловали тебя, это было бы самое худшее бесчестье. Ведь ты — девственница, ты никогда не знала мужчины. Часть твоей ценности для твоего будущего жениха как раз и заключается в твоей девственности. Мужчина, женясь на девственнице, не хочет путешествовать по дороге, по которой прошли другие! — торжественно произнес Акбар.

 Она снова умолкла и еще крепче прильнула к его коленям. Теперь она понимала, почему ее мать кричала и умоляла римлян. Она пыталась спасти свою добродетель и честь своего мужа. Какие же страшные звери эти римляне! Зенобия жаждала мести!

 Из спальни ее отца доносились звуки причитаний. Прибыли другие члены их племени, и женщины, входившие в комнату, всхлипывали, испытывая печаль, сочувствие и стыд. Забаай бен Селим вышел из своей комнаты и коротко сказал старшему сыну:

 — Отведи Зенобию в ее комнату, я расспрошу ее.

 Акбар поднялся и отнес сестру в ее комнату, находившуюся в женской половине дома. Посадив ее на кровать, он успокаивающе похлопал ее по плечу и чуть-чуть улыбнулся. У самого Забаая лицо было мрачным и угрожающим. Он сурово взглянул на свою юную дочь.

 — Я выслушал рассказ Тамар, а теперь хочу услышать это из твоих уст.

 Она сглотнула, а потом изложила ему эту историю со своей, детской точки зрения. Она обвиняла себя в том, что стала причиной задержки; Забаай ничего не сказал. Какой бы гнев он ни испытывал, этот гнев таял перед лицом их общего горя. Римляне заплатят за это! О да, они заплатят! Он уже послал дюжину своих сыновей в город, приказав им привести к нему римского губернатора вместе с молодым правителем Пальмиры князем Оденатом. Только после того, как они увидят весь ужас того, что случилось с его женами, он уберет из своей спальни тело Ирис и похоронит его с теми почестями, которые она заслужила.

 Он нежно обнял Зенобию.

 — Ты не виновата, дитя мое. А теперь отдохни, я пошлю к тебе Баб. Сожалею, но тебе придется повторить свой рассказ в последний раз в присутствии губернатора.

 Забаай вышел из комнаты. Гнев огненной лавой залил душу, стучал в висках, не оставляя места грусти. Всю свою жизнь он был гражданином Пальмиры, а кроме того, еще и римским гражданином, как и все жители Пальмиры. Казалось невероятным, что солдаты империи вышли из-под контроля в мирном торговом городе. Ему вдруг захотелось остаться наедине со своим горем. Но это потом, когда он насытится местью. Сначала он должен потребовать справедливой мести.

 Вернувшись в туалетную комнату, он смыл с лица пыль пустыни и переменил одежду. Рабы убрали таз с розовой водой, надушили и расчесали его бороду. Он все еще был красивым мужчиной, среднего роста, с густой черной бородой, в которой уже проглядывала седина. Только темные глаза, потускневшие от страданий, выдавали его чувства.

 В комнату вошел его сын.

 — Они здесь, отец!

 Заабай кивнул и вышел, чтобы приветствовать гостей.

 — Мир вам, мой господин князь, и вам также, Антоний Порций. Добро пожаловать в мой дом, хотя теперь это дом скорби!

 — Мир и тебе тоже, кузен! — ответил князь. Но, прежде чем он успел произнести что-нибудь еще, римский губернатор заговорил в раздражении:

 — Что за срочность такая? — спросил он, и его хорошие манеры словно испарились из-за жары и головной боли. — Меня буквально стащили с ложа эти бородатые хулиганы, твои сыновья, Забаай бен Селим, и безо всяких объяснений заставили пойти с ними! Напоминаю тебе, вождь бедави, что я — императорский губернатор Пальмиры, и ко мне должны относиться с почтением!

 — Именно из-за твоего положения, Антоний Порций, я и вызвал тебя сюда!

 — Ты? Ты вызвал меня?!

 Голос Антония Порция перешел в гневный визг. Его маленький двойной подбородок сердито дрожал.

 — Да! — прогремел ему в ответ Забаай. — Я, Забаай бен Селим, военачальник бедави, вызвал тебя! И лучше тебе, мой господин губернатор, внимательно выслушать, о чем я хочу рассказать тебе. В это утро я со своей семьей выехал из Пальмиры в ежегодное зимнее кочевье в пустыню. Как ты хорошо знаешь, каждый год в это время мы уезжаем на сезон дождей в пустыню, чтобы пасти наши стада. Так вот, двое из моих жен были вынуждены остаться, потому что моя единственная дочь Зенобия не выносит наши зимние странствия по пустыне. Со своей детской логикой она решила, что если спрячется, то нам придется оставить ее в Пальмире. Конечно, ее мать и Тамар нашли ее. Когда женщины уже собирались ехать, они услышали на лестнице, ведущей к моей спальне, чьи-то шаги. С невероятной предусмотрительностью Тамар спрятала мою маленькую дочь под кровать. Хвала богам, что она сделала это!

 В мой дом ворвались римские солдаты, Антоний Порций! Под предводительством своего центуриона они напали на обеих моих жен и, изнасиловав их, бросили Тамар умирать, а моей несчастной Ирис перерезали горло. И все это время, спрятанная под кроватью, моя бедная маленькая девочка сидела, скорчившись в ужасе!

 Эти люди были римскими наемниками, Антоний Порций! Наемники из алы3. Для тебя не составит труда выловить их. Я хочу, чтобы они были наказаны! Я согласен только на их смерть, не меньше! Слышишь, императорский губернатор? На смерть, не меньше!

 Князь Оденат казался огорченным, услышав слова своего двоюродного брата.

 — Твоя прелестная Ирис мертва? Забаай, что я могу сказать тебе? Как могу утешить после такой потери?

 И он стал рвать на себе одежду, выражая этим жестом сочувствие.

 — А что с ребенком, с твоей дочерью Зенобией? Ее не тронули?

 — Нет, хвала богам! Солдаты не подозревали о том, что моя невинная маленькая дочь тоже в комнате. У меня нет ни малейшего сомнения, что если бы они нашли мое драгоценное дитя, то набросились бы и на нее с не меньшей яростью. Как же вы допускаете таких людей в легионы в наши дни, Антоний Порций? Ведь Пальмира — это не какой-нибудь завоеванный город, где римляне могут насиловать и грабить сколько душе угодно. Наши горожане гордятся, что имеют римское гражданство!

 Антония Порция потрясло услышанное. Он был справедлив и любил Пальмиру. Ведь губернатор прожил в ней большую часть своей жизни. Но необходимо удостовериться, что бедавиец сказал правду.

 — Но откуда мне знать, что ты не выдумал все это? Где, говоришь ты, напали на этих женщин? Смогут ли они опознать тех, кто насиловал и убивал?

 — Пойдемте со мной!

 Забаай провел их в свою спальню, где все еще лежало тело Ирис, избитой, в разорванной в клочья одежде. Тамар все еще сидела на полу, привалившись спиной к кровати. Взгляд ее был отсутствующим, запах крови в жаркой закрытой комнате стал невыносимым, и мухи, жужжа, летали вокруг мертвого тела.

 Римский губернатор, маленький, полный человечек, глядел на Ирис с нескрываемым ужасом. Он несколько раз встречался с ней и помнил ее красивой и любезной женщиной. К горлу его подступала тошнота, и он неловко старался справиться с ней, испытывая перед лицом этой трагедии стыд за весь свой пол.

 — Доказательства неопровержимы, — с грустью произнес он. — Рим не находится в состоянии войны с Пальмирой и ее лояльными гражданами. Мы — хранители мира. Те, кто виновен в этом ужасающем происшествии, будут немедленно найдены, подвергнуты суду и наказаны. Суд должен быть скорым.

 — Сегодня же! — последовал резкий ответ. — Солнце не успеет зайти, как эти преступники будут наказаны. Душа моей любимой Ирис взывает к справедливости, Антоний Порций!

 — Будь благоразумным, Забаай бен Селим! — умолял Антоний Порций.

 — Я благоразумен! — гремел в ответ бедавийский вождь. — Я ведь не стал посылать своих людей в город, чтобы они перерезали горло всем римским солдатам, которые им попадутся. Вот что значит быть благоразумным, господин губернатор!

 Внезапно лицо Тамар вновь приняло сосредоточенное выражение, и она заговорила:

 — Я смогу опознать центуриона и его людей, замешанных в этом, господин губернатор! Я никогда не забуду его злобных дьявольских глаз! Они подобны голубому стеклу! В них совсем нет чувства. Никакого. Они у него пустые. С ним было восемь человек, и их лица будут преследовать меня во сне. Я никогда не забуду их!

 Антоний Порций в смущении отвернулся. Ему хотелось всегда выглядеть важным вельможей, но на самом деле это был добрый человек. Доказательства, представшие перед его потрясенным взором, вызывали у него отвращение.

 — Госпожа Тамар, — сказал он, вновь повернувшись к сидевшей на полу женщине. — Вы говорите, что эти люди наемники, что они из алы. Откуда вы знаете об этом?

 — Они очень высокие, — ответила Тамар, — с желтовато-белокурыми волосами, с глазами, голубыми, как небеса над нами, а их кожа, там, где она еще не стала коричневой от загара, белая, как мрамор. Они говорили с сильным акцентом, видимо, латинский язык не слишком хорошо им знаком. Кроме того, они приехали на лошадях, господин губернатор и одеты были как легионеры. Я не ошибаюсь и ничего не перепутала, хотя и истерзана. Я все помню! Я всегда буду помнить это!

 Он кивнул и еще раз спросил ее мягким голосом:

 — Вы совершенно уверены, что они полностью осознавали, кто вы такие?

 — Обе мы, и Ирис, и я, объяснили им несколько раз, подробно и медленно. Но они с самого начала настроились на злодейство, мой господин губернатор. Центурион сказал, что Ирис лжет, что она… — и Тамар в ужасе взглянула на своего мужа.

 — Что она… Кто? — спросил Забаай бен Селим.

 — Пальмирская проститутка! — прошептала Тамар. Забаай бен Селим взвыл от гнева при этих словах. Антоний Порций содрогнулся.

 — Я вынужден задать вам один вопрос, госпожа Тамар, — сказал он извиняющимся тоном, бросив беспокойный взгляд в сторону Забаая бен Селима. — Кто убил госпожу Ирис? Знаете ли вы это, можете ли вспомнить?

 Снова задрожав от пережитого, Тамар произнесла:

 — Центурион взял Ирис дважды. Именно он убил ее после того, как изнасиловал во второй раз. Я же притворилась мертвой, поэтому они оставили меня в покое.

 — А что мог видеть ребенок? — спросил губернатор.

 — Она ничего не видела, хвала богам! — ответила Тамар. — Однако слышала все. Покрывало скрыло ее от их похотливых глаз. Я всегда буду помнить смущенное выражение в глазах Зенобии! Эти глаза задавали мне тысячу вопросов, на которые я не могла ответить. Как это отразится на ней, Антоний Порций? Ведь она никогда не знала в этом мире ничего, кроме доброты.

 Губернатор повернулся к Забааю бен Селиму.

 — Можно ли подготовить госпожу Тамар к поездке? Я распоряжусь, чтобы весь гарнизон выстроился перед городскими стенами. Имея такого свидетеля, нетрудно найти виновных. Только один легион наемников из Галлии; другой — из Африки, и люди из этого легиона черны, как черное дерево.

 — Мне нужен центурион! С его людьми можете делать, что хотите, но мне нужен центурион! — спокойно произнес Забаай. Антоний Порций тут же согласился и сказал:

 — Только при условии, что вы подвергнете его наказанию и казните в присутствии всего гарнизона. Я хочу преподать всем на его примере суровый урок, чтобы такого больше никогда не случилось. Нам лучше избавиться от таких подонков!

 — Согласен! — ответил Забаай бен Селим.

 — Я поеду с губернатором в город, мой добрый кузен! — воскликнул молодой князь. Достаточно ли будет двух часов, чтобы подготовить госпожу Тамар к поездке в поисках справедливости?

 Прежде чем Забаай бен Селим успел ответить, Тамар произнесла неожиданно твердым голосом:

 — Я буду готова, мой господин князь! Пусть я проживу хотя бы одну минуту после того, как опознаю этих зверей! Это успокоит мою душу!

 Князь Оденат обнял своего двоюродного брата, а потом вместе с римским губернатором вышел из комнаты. На полпути им встретилась Зенобия, выходившая из своей комнаты. Следом за ней шла Баб, служанка ее матери.

 Оденат остановился и любезно приветствовал Зенобию.

 — Ты помнишь меня, моя маленькая кузина? Ее красота поразила его. Он знал, что ей всего одиннадцать лет, тем не менее она обещала стать неслыханно прекрасной женщиной. Она подросла с тех пор, как он видел ее в последний раз около двух лет назад, однако не оформилась и была ребенком. Ее длинные волосы, распущенные и не стянутые лентами, бархатным пологом струились по плечам.

 Оденат протянул руку и погладил ее по голове, как гладил свою любимую охотничью собаку. Его рука приподняла ее овальное личико. Волосы у нее были мягкими, так же как и бледно-золотистая кожа, глаза невероятно прекрасными; миндалевидные, с длинными, густыми черными ресницами, темно-серые, цвета грозовой тучи, однако в их глубине он заметил золотистые искорки, которые теперь потускнели от горя; прямой маленький нос и прелестный ротик. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы не наклониться и не поцеловать ее в губы. Он строго напомнил самому себе, что она еще ребенок, однако в то же время необычайно соблазнительное создание, настоящая нимфа.

 — Я помню тебя, мой господин князь, — тихо ответила Зенобия.

 — Держись, Зенобия, — беспомощно сказал он.

 И тут ее глаза цвета серебристой грозовой тучи сверкнули.

 — Почему ты терпишь присутствие в Пальмире этих римских свиней? — в гневе бросила она ему.

 — Римляне — наши друзья и были ими всегда, мой цветок! Это просто несчастное стечение обстоятельств, — спокойно произнес он, помня о сопровождавшем его императорском губернаторе.

 — Друзья не насилуют и не убивают невинных женщин! — сказала она с презрением. — Ты стал одним из них, мой господин князь! Жеманный и надменный римский хлыщ! Ненавижу их! Ненавижу их и тебя тоже ненавижу — за то, что ты позволил им надеть на наши шеи ярмо!

 Ее глаза наполнились слезами, но прежде чем он успел произнести хоть слово, она отвернулась от него и убежала, а следом засеменила ворчащая служанка.

 — Бедная девочка! — грустно произнес князь Оденат. — Единственный ребенок у своей матери! Они были так близки между собой, Антоний Порций. Какой удар для ребенка!

 Римский губернатор посмотрел вслед Зенобии.

 — Да, — согласился он, а про себя подумал: «У Рима есть дурной обычай наживать себе врагов».

 Вернувшись в город, Антоний Порций немедленно призвал к себе командиров легионов и подробно объяснил ситуацию. Затем спросил:

 — Поддержат ли нас командиры легионов наемников?

 — Я ручаюсь за моих африканцев, — сказал трибун девятого легиона. — Они ненавидят галлов.

 Его товарищи кивнули, выражая согласие.

 — Не вижу причины, по которой мои галлы могли бы счесть наказание несправедливым, Антоний Порций, — сказал, с трудом переводя дыхание, трибун шестого легиона.

 — Тогда соберите весь гарнизон! — приказал губернатор. Два римских легиона, состоявшие из тысячи двухсот пеших солдат и двухсот сорока кавалеристов, и два подразделения наемников, по численности равных легионам, собрались за главными воротами Пальмиры. Такой сбор не мог не вызвать любопытства. Поскольку слухи о передвижении солдат распространились по всему городу, горожане поспешили выйти за ворота, узнать, что случилось.

 

 На высоком помосте, под тентом, в жаркий послеполуденный час сидел римский губернатор Антоний Порций. Он был великолепен в белой тоге с пурпурным кантом, в венке на лысой голове. Он сидел и ждал вместе с царственным правителем Пальмиры Оденатом Септимием. Князь, двадцатидвухлетний юноша, был предметом мечтаний не одной женщины в Пальмире. Высокий, с красивыми мускулистыми руками и ногами. Короткая юбочка белой туники была вышита золотом. Черные, как полночь, вьющиеся волосы, карие бархатистые глаза, широкий и чувственный рот, высокие скулы — он был красив.

 Умный и образованный, Оденат вел с римлянами хитрую политику. Он еще недостаточно силен, чтобы справиться с захватчиками, но у него зреют планы. Брошенные Зенобией гневные обвинения в том, что он стал одним из римлян, доставили ему удовольствие, — это означает, что его уловка удалась. Римляне доверяют ему.

 Подняв руку, Оденат поправил на голове корону Пальмиры, отлитую из золота и выполненную в форме венка из пальмовых ветвей. «Однако очень жарко!»— подумал он, вздохнул и смахнул каплю пота, катившуюся по щеке.

 Трубачи затрубили в фанфары, и шумная толпа затихла. Антоний Порций встал и подошел к краю помоста. Торжественно, со свойственной политикам склонностью к актерству, он бросил взгляд, полный драматизма, на притихшую толпу. Наконец, заговорил, его гнусавый голос оказался на удивление громким.

 — Сегодня слава Рима была запятнана. Это сделали те, кому империя столь снисходительно даровала свое гражданство как награду. Рим не потерпит такого! Рим не позволит, чтобы оскорбляли тех, кого мы поклялись защищать! Рим накажет того, кто нарушил его законы и законы Пальмиры!

 Он замолчал, чтобы его слова запечатлелись в памяти слушателей, а потом продолжал:

 — Сегодня утром супруга Забаая бен Селима, великого вождя племени бедави, была зверски изнасилована и убита в своем собственном доме! Вторая жена этого верноподданного гражданина также подверглась нападению, и ее бросили умирать!

 Вслед за всеобщим вздохом изумления собравшихся граждан Пальмиры послышался низкий зловещий ропот. Антоний Порций поднял руки, чтобы успокоить гнев горожан.

 — И это еще не все! — громко крикнул он, и толпа снова умолкла. — Оставшаяся в живых женщина отбросила прочь стыдливость и приехала сюда, чтобы опознать тех, кто напал на нее и на несчастную покойницу.

 Едва лишь смолкли его слова, как толпа граждан Пальмиры расступилась, чтобы пропустить верблюдов Забаая бен Селима к помосту. Зрелище было одновременно и пугающим, и впечатляющим.

 Вождь племени бедави возглавлял отряд, сидя на спине верблюда, следом за ним — сорок его сыновей, начиная с самого старшего, Акбара бен Забаая, и кончая самым младшим, шестилетним мальчиком, который гордо и без страха восседал на верблюде. Позади вождя бедави и его сыновей следовали мужчины его племени в сопровождении идущих пешком женщин, одетых в траурные одежды и причитающих скорбными голосами.

 У подножия помоста верблюды остановились и опустились на колени на теплом песке, чтобы дать возможность своим седокам спешиться. Ко всеобщему изумлению, один из сыновей Забаая бен Селима на самом деле оказался его единственной дочерью, его любимицей Зенобией. В сопровождении отца и Акбара бен Забаая, стоявших по обе стороны от нее, она встала, выпрямившись, с холодным выражением глаз перед римским губернатором и князем Оденатом.

 — Мы пришли сюда в поисках справедливости, Антоний Порций! — воскликнул Забаай бен Селим.

 Его голос четко прозвучал в послеполуденной тишине.

 — Рим слышит твое заявление и ответит тебе по справедливости, Забаай бен Селим! — послышался ответ губернатора. — Луций Октавий!

 — Да, господин!

 Вперед выступил трибун, командовавший шестым легионом.

 — Собери свою алу!

 — Да, господин. — Послышался лаконичный ответ.

 Повернувшись, трибун выкрикнул команду:

 — Эй, галльская ала — вперед!

 Сто двадцать кавалеристов из галльских провинций медленно выехали вперед. Наконец, они остановились и выстроились в десять рядов по двенадцать человек в каждом. Их лошади нервно переступали с ноги на ногу, чувствуя смятение людей. Забаай бен Селим направился туда, где в безмолвии стояли женщины его племени, и вывел вперед старшую жену Тамар. Вместе они пошли вдоль рядов римских всадников, и вскоре послышался громкий голос Тамар. Она указывала на виновных своим коротким коричневым пальцем.

 — Вот этот! И этот! И эти двое!

 Легионеры шестого легиона стащили обвиняемых с лошадей и поволокли их к губернатору. В самом конце Тамар остановилась, и Забаай почувствовал, что ее охватила сильная дрожь. Посмотрев вверх, он увидел пару холодных голубых глаз и тонкие, жестокие губы, растянутые в насмешливой улыбке.

 — Это он, муж мой! Это и есть тот самый центурион, который изнасиловал и убил Ирис!

 Забаай, заглянув в пронзительные глаза галла, мгновенно понял, какой ужас и стыд испытывала в свои последние минуты его милая, любимая жена. Бешеный гнев наполнил его грудь, и с диким яростным криком он стащил центуриона с лошади. В мгновение ока он приставил к его шее нож и прочертил им поперек его горла тонкую красную линию. Только настойчивый голос Тамар смог предотвратить немедленную казнь.

 — Нет, муж мой! Он должен страдать так же, как страдала наша Ирис! Умоляю, не даруй ему счастливую возможность быстрой смерти! Он не достоин этого!

 Сквозь красную пелену гнева Забаай ощутил на своей руке ладонь жены, услышал ее мольбы и опустил нож. Его черные глаза внезапно наполнились слезами, и он отвернулся, чтобы скрыть их. Он утирал рукавом эти доказательства своей слабости, чтобы другие не заметили их.

 — Это все, Тамар? — спросил он хриплым голосом.

 — Да, мой господин! — тихо ответила она, чувствуя желание обнять и утешить его.

 Для нее это было ужасным испытанием, но и для него тоже. Он потерял ту, что была для него дороже всего на свете. Он потерял свою милую Ирис, и Тамар знала, что никогда счастье не коснется его своим свежим дыханием. И это печалило больше всего, ведь она любила его.

 Она взяла его за руку, и они вместе направились к подножию помоста. Забаай спокойно произнес:

 — Моя гиена опознала виновных, Антоний Порций!

 Римский губернатор поднялся со своего резного кресла и шагнул вперед, к краю помоста. Его голос зазвучал над толпой.

 — Этих людей обвиняет их жертва, которую они бросили на смерть. Может ли кто-нибудь из них отрицать свое участие в этом деле?

 Губернатор взглянул на восьмерых обвиняемых, которые стояли, опустив головы, будучи не в силах взглянуть в лицо Тамар и всем остальным.

 Антоний Порций снова заговорил:

 — Мой приговор окончателен. Эти звери будут распяты. Центурион передается племени бедави для пыток и казни. Римский общественный порядок восторжествовал!

 Хор приветственных криков рванулся в небо. Потом несколько легионеров из шестого легиона вытащили вперед деревянные кресты, которые принесли заранее. С виновных сняли военную форму и раздели донага. Потом привязали к крестам. Кресты подняли, и несколько солдат удерживали их в вертикальном положении, в то время как другие вколачивали их в песчаную почву, стоя на специальных лестницах.

 В этот послеполуденный час стояла непереносимая жара, но если бы галлам удалось дожить до полудня следующего дня, их мучения стали бы еще сильнее. После того, как они проведут утро под жаркими лучами солнца сирийской пустыни, их языки распухнут и почернеют. Влажные ремни из сыромятной кожи, которыми их руки и ноги привяжут к деревянным крестам, высохнут и врежутся в плоть, пережимая кровеносные сосуды и причиняя непереносимую боль. Слабые умрут быстро, а вот физически сильные и выносливые помучаются, прежде чем смерть сжалится над ними.

 Крики их центуриона, Винкта Секста, будут преследовать их по пути в ад; он еще поживет, но, оставаясь среди живых, позавидует мертвым. Его уже раздевали под их испуганными взглядами, чтобы начать пытку.

 В землю вбили столб, центуриона привязали к нему, поставив лицом к столбу, а спиной — к толпе. Забаай бен Селим, державший в руке тонкий кнут из конского волоса, нанес ему первые пять ударов, не слишком сильных, зато острых, режущих и причиняющих сильнейшую боль. Тамар, которая все еще не совсем пришла в себя, тоже смогла нанести пленнику пять ударов. Потом каждый из сыновей Забаая бен Селима хлестнул римлянина по одному разу. Последние пять ударов ему нанесла Зенобия, которая владела кнутом на удивление хорошо. Пятьдесят пять рубцов пересекли спину Винкта Секста, однако галл был вынослив и ни разу даже не вскрикнул.

 Забаай бен Селим мрачно улыбнулся. Еще не пришло время для крика, а этот галл будет молить о милосердии, как молила его жена, его милая Ирис. Пройдет еще много, много часов, прежде чем Винкт Секст испустит дух. Он тысячу раз пожелает смерти, Прежде чем смерть, наконец, придет к нему.

 Порка закончилась, центуриона отвязали и поволокли по горячему песку к мраморной колоде. Рядом с ней стоил котел, бурливший над скачущими языками пламени. Винкта Секста заставили опуститься на колени, и он с ужасом увидел, как его руки быстро отделили от тела. Крик протеста постепенно затихал в жарком послеполуденном воздухе.

 — Только не руки? — пронзительно кричал он. — Ведь я солдат! Мне нужны руки!

 Окружавшие его люди лишь насмешливо скалили зубы в ответ, и тогда он понял, что даже если они оставят его в живых, он будет слишком сильно изувечен и вряд ли когда-нибудь снова сможет сражаться.

 Он смотрел, словно зачарованный, как кровь из разорванных артерий алой дугой стекала на золотистый песок. Потом его поволокли к кипящему котлу и погрузили в бурлящую смолу обрубки его рук, чтобы не дать ему умереть от потери крови. В этот момент сквозь ряды зрителей прорвался его первый настоящий пронзительный крик от испытываемой им страшной боли. Зрители, все как один, вздохнули с облегчением: наконец-то центурион испытал такую боль, какую заслужил.

 Сын Забаая поднял с песка две отрубленные кисти рук с вытянутыми в знак протеста пальцами. Вождь бедави снова улыбнулся.

 — Никогда больше эти руки не смогут причинять людям боль, галл! Мы отнесем их в пустыню и скормим шакалам! — сказал он.

 Винкт Секст содрогнулся. Самое ужасное для людей его племени — умереть искалеченным. Без рук он станет скитаться в царстве мертвых, и это царство не будет ни землей, ни раем его лесных богов. Он приговорен, хотя все еще продолжал бороться.

 Его проволокли по песку обратно и положили на спину, широко распластав на земле. Тут, проталкиваясь сквозь толпу, к Забааю подошли две женщины с улицы — проститутки — и представились ему. Одна из них сказала:

 — Мы поможем тебе, вождь бедави, и ничего не попросим взамен. С тех пор, как этот человек приехал в Пальмиру, он издевался над женщинами из нашей общины. Мы были беззащитны перед ним.

 Одна из женщин, высокая брюнетка, уже вошла в пору зрелости. Другой, искусно накрашенной, прекрасной молодой девушке, которая вышла вперед вместе с ней, не было и четырнадцати лет. Голубоглазая золотоволосая блондинка из северной Греции не стала изображать из себя скромницу, скинула бледно-розовые шелковые одежды и предстала перед толпой обнаженная. Ее юное тело было само совершенство, с дивными белыми грудями шарообразной формы, тонкой талией и пышными бедрами. По толпе пронесся вздох.

 С нарочитой медлительностью девушка подошла к Винкту Сексту, встала у него за головой, грациозно опустилась на колени, наклонилась и коснулась его лица сначала одной из своих полных грудей, а потом другой. Центурион застонал от чувства безнадежности, в то время как низкий голос Забаая насмехался над ним:

 — Какие великолепные плоды, не правда ли, галл? Винкт Секст ощутил боль в пальцах и дернулся, чтобы схватить соблазнительную плоть, которая терлась о его лицо. Он инстинктивно изо всех сил пытался пошевелить связанными руками. Слишком поздно он вспомнил, что у него больше нет рук, и проклятия посыпались из его уст.

 Теперь отрубленными кистями рук галла завладел самый младший сын Забаая бен Селима, шестилетний Гассан. Он злорадно приплясывал вокруг связанного человека, потрясая своими трофеями. Взяв кисти рук, он положил их на пышные груди проститутки и стал бесстыдно гладить их. Шалости мальчишки вызвали раскаты смеха со стороны толпы. Центурион пронзительно кричал, перейдя на свой родной язык, но все поняли, что он проклинал толпу, свою судьбу и вообще все, что приходило ему в голову.

 — Он должен испытывать ужасную боль. Почему же он не корчится от боли? — спросил князя Антоний Порций.

 — Кипящую смолу смешали с болеутоляющим наркотиком. Они не желают, чтобы он умер от боли, вот почему облегчили его страдания, — ответил князь.

 Губернатор кивнул.

 — Они искусные мучители, эти бедави. Если мне когда-нибудь понадобятся такие люди, я приглашу их.

 Толпа охала и ахала при каждой новой изощренной пытке. Отцы держали своих детей на плечах, чтобы им было лучше видно. Два римских легиона и наемники стояли безмолвно, в положении «смирно», однако у многих из них лица побелели, в особенности у тех, кто стоял ближе других к злосчастному галлу. Антония Порция стошнило в серебряный тазик, который держал перед ним его слуга.

 В качестве завершающей пытки Винкта Секста осторожно выкупали в подогретой воде, подслащенной медом и апельсиновым соком. Потом каждый из сыновей Забаая бен Селима вытряхнул на его беспомощное тело по небольшому блюду, полному черных муравьев. Это было чересчур даже для закаленного галла. Он неистово и пронзительно закричал, умоляя о милосердии и прося убить его немедленно. Его большое тело отчаянно корчилось, силясь стряхнуть крошечных насекомых, впившихся в его тело. Вскоре его крики стали слабеть.

 Поняв, что представление окончено, пальмирцы еще довольно долго оставались на месте, глазея, как римские солдаты ломают ноги распятым на крестах, а потом потянулись в город. Следом за ними маршировали легионы. Солдаты из шестого и девятого легионов по возвращении выпили огромное количество вина в усилии забыть о том, что произошло.

 Римский губернатор довольно шаткой походкой сошел с помоста и направился туда, где со своими сыновьями и маленькой Зенобией стоял Забаай бен Селим.

 — Удовлетворен ли ты римским правосудием, вождь бедави? — спросил он.

 — Да, удовлетворен. Я не верну мою милую Ирис, но со смертью этих людей, она по крайней мере отомщена.

 — Теперь ты отправишься в пустыню?

 — Мы останемся здесь до тех пор, пока эти преступники не умрут, — спокойно ответил Забаай. — Только тогда свершится правосудие! Потом мы возьмем их тела с собой в пустыню, где они пойдут на корм шакалам и стервятникам.

 — Да будет так? — Антоний Порций почувствовал облегчение от того, что с этим грязным делом наконец-то покончено. «Что ж, — подумал он про себя, — хоть что-то хорошее из всего этого вышло». Эта юная белокурая проститутка — самое прелестное создание, которое ему приходилось видеть за последние месяцы. Он намеревался выкупить ее у хозяев, так как ему уже надоела его любовница, жена богатого пальмирского торговца. Он нетерпеливо подал знак слугам, которые несли его носилки.

 — Да будут с тобой боги этой зимой, Забаай бен Селим?

 Мы будем счастливы снова увидеть тебя в Пальмире, когда придет весна.

 После этого римский губернатор вскарабкался на носилки и приказал носильщикам поспешить обратно в город.

 Князь Оденат наблюдал, как он удалялся, а потом улыбнулся злорадной улыбкой.

 — Он прозрачен, как хрустальная ваза, наш римский друг! — сказал он Забааю бен Селиму. — Его страсть к этой блондинке-проститутке совершенно очевидна. Но она не достанется ему! Такая смелая девушка заслуживает лучшего, чем наш жирный римский губернатор.

 — Полагаю, она уже на пути во дворец! — весело подхватил Забаай бен Селим.

 — Разумеется, кузен! Ложе князя бедави куда предпочтительнее ложа простого римлянина!

 Забаай бен Селим не мог не улыбнуться своему молодому кузену. Князь Пальмиры — очаровательный молодой человек. Он обладает не только острым умом, но и тонким чувством юмора. Однако, как и многие в Пальмире, Забаай все же испытывал беспокойство из-за того, что Оденат все еще не женат и у него нет наследника. Ведь, согласно пальмирским законам, внебрачные дети не могли наследовать трон. Он пристально посмотрел на Одената и спросил.

 — Когда же ты собираешься вступить в брак, мой князь?

 — Ты говоришь точно так же, как мои министры. Этот вопрос они задают мне каждый день. Он вздохнул.

 — Сад жизни наполнен множеством прекрасных цветов, мой кузен, однако я должен найти всего лишь один-единственный прекрасный бутон, который настолько привлечет меня, что сможет стать моей княгиней. — Он усмехнулся. — Быть может, я подожду, пока вырастет твоя маленькая Зенобия.

 Эти слова были сказаны в шутку, но как только они слетели с уст князя Одената, Забаай бен Селим понял, что это самое лучшее решение проблемы поиска мужа для его дочери. Они с Ирис не раз говорили об этом, ведь никто из молодых мужчин их племени не был подходящим женихом для их дочери. И дело не только в том, что Зенобия отличалась от других девочек. Она не только красивее, чем обычная девочка из племени бедави, но хорошо образованна, бесстрашна и независима.

 Она одинаково хорошо держалась в седле на верблюде и на коне. Отец позволял ей упражняться во владении оружием вместе с ее младшими братьями. Она умоляла позволить ей это, и он признавал, что она — лучшая ученица из всех, кого он обучал в течение многих лет. Она превосходила даже брата Акбара. Зенобия обладала природной грацией и особыми способностями в обращении с оружием. Как ни странно, никто особенно не задумывался над тем, насколько необычна дочь Забаая. Но это — Зенобия, и она не похожа на всех других девочек, которых когда-либо производило на свет его племя. И он гордился своей дочерью.

 Однако никто из молодых мужчин-бедави не желал иметь жену, которая не только ездит верхом лучше него, но и может превзойти в умении обращаться с мечом, копьем и пращой. Женщинам предназначено готовить пищу, рожать детей, пасти скот и шить одежду. Зенобия определенно не относилась к тому типу женщин, которых мужчина из ее племени мог бы любить и лелеять. Однако Оденат — мужчина совсем другого типа. По отцу он тоже бедави, однако никогда не покидал город, не выезжал в пустыню и предпочитал образованных женщин.

 Забаай бен Селим взглянул на своего юного кузена и сказал:

 — Ты действительно считаешь, что Зенобия могла бы стать твоей женой, Оденат? Я не думал об этом, но; возможно, ты прав. Лучшей жены тебе не найти! У нее более чем достаточно высокое происхождение, ведь по моей линии у вас общий прадед, а по линии матери она происходит от Клеопатры, последней царицы Египта. Она пока еще не стала женщиной, но через несколько лет вступит в возраст, подходящий для замужества. Однако я отдам ее лишь в качестве жены, а не наложницы, и мы должны условиться между собой, что ее сыновья будут твоими наследниками.

 Князь Оденат погрузился в размышления. Это определенно неплохая идея. Этот брак полезен во многих отношениях. Во-первых, Зенобия бат Забаай с династической точки зрения подходящая пара. Кроме того, она образованная и умная девочка, судя по тому, что он знал о ней. «Если мужчина хочет иметь умных сыновей, он должен жениться на умной женщине», — подумал Оденат. Когда-нибудь она, возможно, станет очень интересной женщиной.

 — Как скоро после того, как Зенобия станет женщиной, ты пожелаешь отдать ее мне, Забаай? — спросил он.

 — Самое меньшее — через год, — последовал ответ. — Я даже не буду обсуждать с ней этот вопрос прежде, чем у нес начнутся месячные. А после этого ей еще потребуется время, чтобы привыкнуть к мысли о замужестве. Она прожила всю свою жизнь в простом окружении, среди членов своего племени. Но все же моя дочь совсем не такая, как все остальные девушки, Оденат. Она — бесценная жемчужина.

 Молодой правитель Пальмиры бросил взгляд туда, где, скрестив ноги, на песке пустыни сидела Зенобия, наблюдая удивительно бесстрастным взглядом за мучениями убийцы ее матери. Она сидела очень прямо и очень спокойно, словно была высечена из камня. Ему приходилось видеть молодых кроликов, которые сидели точно так же. Казалось, она не дышала.

 Он удивленно покачал головой. Галл ужасно мучился, однако ребенок не выказывал ни малейших признаков сострадания или хотя бы отвращения. Мужчина сможет зачать сильных сыновей в лоне женщины, в которую когда-нибудь превратится этот ребенок. Однако Оденат почувствовал мимолетное сомнение: признает ли такая женщина своего мужа господином? Может быть, если он возьмет ее в жены достаточно рано и сам сформирует ее женский характер, это станет возможным. Оденат понял, что хочет рискнуть. Он убедился — его необъяснимо влечет к Зенобии, ибо сама сила ее характера чрезвычайно интригует его.

 Он улыбнулся про себя. Нет, он не даст Забааю бен Селиму слишком большого преимущества. Поэтому он сказал тоном, который, как наделся, выражал легкую скуку и пресыщение:

 — Брак между Зенобией и мною возможен, кузен. Не обещай ее другому. Вернемся к нашему разговору, когда ребенок превратится в женщину, если только мое сердце к тому времени не займет другая.

 Забаай широко улыбнулся.

 — Будет так, как ты сказал, господин! — спокойно ответил он.

 Его ни на минуту не обманули ни прохладный тон Одената, ни его видимое безразличие. Он заметил искренний интерес в горячих карих глазах молодого человека, когда он так долго, пристально и задумчиво смотрел на Зенобию.

 — Ты попрощаешься с моей дочерью, князь? — спросил он. — Мы не вернемся в город до начала лета. Как только эти солдаты умрут, мы отправимся в путь, в пустыню, как и планировали.

 Оденат утвердительно кивнул и пожелал Забааю бен Селиму благополучного путешествия. Потом направился к тому месту, где сидела Зенобия. Усевшись рядом с ней, он взял ее маленькую ручку в свою. Ее рука была холодна, и он инстинктивно стремился согреть ее, крепко зажав в своей ладони.

 — Это римлянин умирает достойно, — сказала она, заметив его присутствие. — Но еще рано, и в конце концов он будет взывать к своим богам о милосердии!

 — А для тебя так важно, чтобы он молил о милосердии?

 — Да!

 Она выкрикнула это слово неистово, и он понял, что она снова погружается в свои тягостные размышления. Она испытывала слишком сильную ненависть для столь юной девочки, которая до сегодняшнего дня не знала зла. Этот ребенок все больше и больше очаровывал его.

 — Я хочу попрощаться с тобой, Зенобия, — сказал он, снова отвлекая ее.

 Зенобия подняла на него взгляд. «Как же он красив, — подумала она. — Если бы только он не уступал римлянам так легко? Если бы только он не был таким слабовольным человеком!»

 — Прощайте, мой господин князь! — холодно произнесла она и снова отвернулась, чтобы созерцать умирающего.

 — До свидания, Зенобия! — нежно произнес он, легко прикоснувшись рукой к ее мягким темным волосам.

 Но она даже не заметила этого. Он поднялся и пошел прочь. Закатное солнце обагрило белые мраморные башни и портики Пальмиры. Но Зенобия не видела ничего. На песке пустыни вспыхнули бивачные костры, а она все сидела в безмолвии, наблюдая за человеком, который лишил ее матери. Вокруг нее люди из племени бедави занимались своими обычными вечерними делами. Они все понимали и терпеливо ждали, пока ребенок не удовлетворит свою жажду мщения.

 Винкт Секст некоторое время лежал без сознания, однако потом начал понемногу приходить в себя, пробужденный волнами боли, которая словно вгрызалась в его тело и душу по мере того, как болеутоляющие средства прекращали свое действие. Его удивило, что он до сих пор еще не в царстве теней. Он медленно, с усилием открыл глаза и увидел стройную девочку, сидевшую возле его головы и созерцавшую его страдания.

 —  — К-кто… Ты? — с трудом удалось ему выговорить пересохшими и потрескавшимися губами.

 — Я — Зенобия бат Забаай, — ответила ему девочка на латинским языке, гораздо более чистом, чем тот, на котором говорил он. — Та женщина, которую ты зарезал, была моей матерью, свинья!

 — Дай… Мне попить! — попросил он слабым голосом.

 — Здесь, в пустыне, мы не тратим воду понапрасну, римлянин! Ты умираешь. Дать тебе воду — значит потратить ее понапрасну.

 Ее глаза напоминали серьге камни. Когда они смотрели на него, в них не отражалось никаких чувств.

 — У… Тебя… Нет… Милосердия? Странный человек!

 — А ты был милосерден по отношению к моей дорогой маме? Глаза девочки вспыхнули ненавистью.

 — Нет, ты не проявил к ней ни малейшего сострадания, и я тоже не проявлю к тебе сострадания, свинья! Ни малейшего!

 В ответ ему удалось изобразить лишь пародию звериного оскала, и они поняли друг друга. Он не проявил по отношению к ее матери, белокурой красавице, ни доброты, ни милосердия. «Интересно, — думал он, — теперь, когда он уже знает свою судьбу, сделал бы он снова то же самое или нет?»И он решил, что да, сделал бы. Смерть есть смерть, и эта блондинка с лихвой заслужила ее. Люди умирали и за меньшее. Он быстро моргнул несколько раз, чтобы рассеять туман, застилавший глаза, и получше разглядеть девочку. У нее красивое лицо, а тело еще детское, плоское и несформировавшееся.

 — Все женщины… умоляют… Когда они под мужчиной. Разве… Твоя мать… Никогда… Не говорила тебе… об этом?

 Зенобия отвернулась от него и стала смотреть на пустыню, не поняв до конца его слов. Солнце уже село, и быстро наступила ночь. Вокруг нее весело горели золотистые бивачные костры, а звезды глядели вниз в серебристой тишине.

 — Ты будешь умирать медленно, римлянин, и я останусь здесь, чтобы увидеть это! — спокойно произнесла она. Винкт Секст слегка кивнул головой. Конечно, он мог понять ее желание отомстить. Этим ребенком можно гордиться, хотя она всего-навсего девочка.

 — Я сделаю все… что в моих силах… чтобы доставить тебе удовольствие… — сказал он с презрительной и вызывающей усмешкой.

 После этого впал в беспамятство.

 

 Когда он снова открыл глаза, вокруг уже стояла кромешная тьма, которую рассеивал лишь свет бивачных костров. Девочка все еще сидела возле него, неподвижная и настороженная. Он снова потерял сознание и очнулся, когда наступил рассвет. Его тело терзала мучительная боль. Он знал, что смерть уже близка.

 Узкие рубцы на спине ночью загноились. Тысячи муравьиных укусов непереносимо жалили и жгли. Путы из сыромятной кожи на руках и ногах уже высохли и болезненно врезались в его лодыжки и запястья. Горло так пересохло, что даже простое глотание причиняло боль. Солнце поднималось все выше и выше и слепило его даже тогда, когда он закрывал глаза. Он слышал, как те из его висевших на крестах товарищей, которые были еще живы, стонали и взывали к своим богам и матерям. Он попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на них, но это ему не удалось. Он был широко распластан на песке и стянут путами. Даже самое незначительное движение невозможно.

 — Пятеро уже мертвы, — злорадно произнесла девочка. — Вы, римляне, не слишком сильны. Бедави жили бы по крайней мере три дня.

 Вскоре стоны прекратились, и ребенок объявил:

 — Ты остался один, римлянин, но могу сказать — ты недолго протянешь. Твои глаза покрыла молочная пелена, а твое дыхание затруднено.

 Он знал, что она говорит правду, он уже чувствовал, что его дух силится покинуть тело. Он устало закрыл глаза и вдруг снова очутился в лесах своей родной Галлии. Высокие зеленые деревья грациозно взмывали в небо, их ветви колебал легкий ветерок. Перед ним расстилалось прекрасное и прохладное голубое озеро. Он чуть было не вскрикнул во весь голос от радости, и его губы прошептали слово «Вода!»

 — Нет никакой воды!

 Голос девочки безжалостно ворвался в видение, и он открыл глаза, но увидел только жаркое, пылающее солнце. Это уже слишком! Ей-богу, это уже слишком!

 Винкт Секст открыл рот и завыл от безнадежного унижения и боли. Звуки победоносного детского смеха — вот последнее, что он услышал. Эти звуки дразнили его, пока его душа летела прямиком в ад, в то время как тело стало частью пустыни.

 Зенобия встала, пошатываясь, так как ноги одеревенели. Она просидела возле Винкта Секста более восемнадцати часов, и все это время не ела и не пила. Вдруг ее подхватила и подняла вверх пара сильных рук, и она заглянула в восхищенное лицо своего старшего единокровного брата Акбара. На его коричневом от загара лице сверкали белые зубы.

 — Ты — настоящая бедави, — сказал он. — Я горжусь тобой, моя маленькая сестричка! Ты вынослива, как воин. Я готов сражаться бок о бок с тобой в любую минуту!

 Его слова приятно ласкали слух, но она только спросила;

 — А где отец?

 Ее голос неожиданно стал совсем взрослым.

 — Наш отец уехал, чтобы похоронить твою мать с тем почетом и достоинством, которые она заслуживает. Ее положат в могилу в саду возле дома.

 Зенобия удовлетворенно кивнула и сказала:

 — Он умолял, Акбар, в конце он умолял так же, как вынудил умолять мою мать!

 Она сделала паузу, словно обдумывая все это, а потом тихо произнесла:

 — Я никогда не стану никого умолять, Акбар! Что бы ни случилось со мной в жизни, я никогда никого не буду умолять! Никогда!

 Акбар обнял девочку и прижал ее к своей груди.

 — Не говори «никогда», Зенобия! — мягко предостерег он. — Жизнь часто играет с нами странные шутки. Ведь боги, как известно, капризны и не всегда добры к нам, смертным.

 — Я никогда не буду умолять! — твердо повторила она. Потом нежно улыбнулась своему брату и добавила:

 — А кроме того, разве я не любима богами, Акбар? Они всегда будут защищать меня!

Вверх

Поделитесь ссылкой